Гость Амнерис Опубликовано: 11 июня 2011 Опубликовано: 11 июня 2011 (изменено) С последнего пролета я просто спрыгнул - там было ступенек пятнадцать - чуть подогнув колени. Я был на вошедшие в поговорку пять минут впереди погони, но был уверен, что смогу воспользоваться этим. Потому что за поясом у меня была колода Карт. Я снова достал карту с изображением Блейза и пристально посмотрел на него. Плечо болело, но я позабыл о ране, когда холод постепенно охватил меня. Были два способа уйти из Эмбера сразу в Отражение... Одним из них являлся Лабиринт, но им редко пользовались для этой цели. Другим способом была Червовая Масть, если конечно, ты не боялся довериться брату. Я думал о Блейзе. Ему я почти верил. Он был моим братом, но у него были неприятности, и он не отказался бы от моей помощи. Я уставился на фигуру на карте, одетую во все красное и оранжевое, с мечом в правой руке и бокалом вина в левой. Сам дьявол плясал в его голубых глазах, борода сверкала, а рисунок на мече повторял собой одну из частей Лабиринта. Кольца на пальцах сверкали. Казалось, он зашевелился. Контакт я ощутил как порыв ледяного ветра. Теперь фигура на карте, казалось, стала натуральной величины и изменила положение на то, в котором находилась в настоящий момент. Глаза еще не видели меня, но губы уже шевелились. - Кто это? - я явственно услышал слова. - Корвин - ответил я, и он протянул вперед левую руку, в которой на этот раз не было кубка. - Тогда иди ко мне, если хочешь. Я тоже протянул руку, и пальцы наши соприкоснулись. Я сделал шаг. Я все еще держал в руке карту, но мы с Блейзом уже стояли рядом на скале, и слева от нас была пропасть, справа возвышался замок. Небо над головами было цвета пламени. - Привет, Блейз, - сказал я, засовывая карту за пояс к остальным в колоде. - Спасибо за помощь. Только теперь я ощутил слабость и понял, что кровь еще течет из левого плеча. - Ты ранен! - сказал он, обняв меня за плечи, и я собирался было кивнуть головой, соглашаясь, но не успел. Вместо этого я потерял сознание. Роджер Желязны Хроники Амбера.т.1 Девять принцев Амбера Изменено 11 июня 2011 пользователем Амнерис
Гость Амнерис Опубликовано: 11 июня 2011 Опубликовано: 11 июня 2011 Ребята на крыльце явно были тяжеловесами, шляпы надвинуты до самых глаз, так что лица скрыты в тени. - Хотел бы я знать, на каком мы находимся свете, - буркнул Рэндом. Ощутив слабое дрожание барабанных перепонок, я понял, что Флора подула в свой свисток. Так что, когда звон выбитого стекла смешался со звуками воя и рычания, меня это вовсе не удивило. - Она свистнула собакам. Шестеро волкодавов, которые, повернись все по-другому, перегрызли бы горло нам с тобой. Рэндом согласно кивнул, и мы направились на звон высаживаемых окон. Двое вооруженных громил были уже в комнате. Я убил первого и упал. Рэндом перескочил через меня, размахивая саблей, и голова второго отделилась от туловища. К этому времени через окно влезли еще двое. Я расстрелял на них все патроны, одновременно вслушиваясь в рычание волкодавов и пальбу чужих пистолетов. На полу корчились трое мужчин и столько же псов. Мне стало приятно при мысли, что мы разделались с половиной нападающих, и когда оставшиеся карабкались в окно, я прикончил одного из них способом, приведшим меня самого в изумление. Повернувшись на каблуках, я схватил тяжелое дубовое кресло и швырнул его через всю комнату - футов на тридцать. И не промахнулся. Оно сломало позвоночник одному из громил. Я не успел добежать до двух других. Рэндом проткнул одного из них саблей и швырнул на пол, чтобы его докончили собаки. Потом он принялся за второго. И этому, последнему оставшемуся в живых, ничего не удалось сделать. Правда, он убил одну из собак, но это был последний сознательный поступок в его жизни. Рэндом задушил его голыми руками. На поверку вышло, что две собаки были убиты и одна тяжело ранена. Рэндом избавил ее от мучений быстрым ударом сабли, и мы принялись изучать поверженных противников. В их виде было что-то необычное. В комнату вошла Флора и тоже принялась помогать нам разобраться, что к чему. У каждого из них были красные, как бы налитые кровью глаза. Однако на этих рожах это выглядело вполне естественно. К тому же на каждом пальце было по лишнему суставу. Челюсти сильно выдавались вперед, и в открытом рту одного из них я насчитал сорок четыре зуба, каждый из которых был значительно больше обычного и к тому же острее. Кожа была толстой, серого цвета и твердой на ощупь. Несомненно, были и другие отличия, но и этого вполне достаточно. Мы собрали их оружие, и я подобрал для себя три маленьких плоских пистолета. - Они из Отражений, это вне сомнения, - сказал Рэндом, и я согласно кивнул головой. - И мне повезло. Они, кажется, совсем не ожидали, что у меня окажутся такие подкрепления - брат военный, да с полтонны собак. Он подошел к выбитому окну и выглянул на улицу, и я не стал вмешиваться в его действия, пусть сам смотрит. - Никого. Уверен, что мы всех их уложили.
Ученики Ивар Опубликовано: 8 августа 2011 Ученики Опубликовано: 8 августа 2011 (изменено) Сергей Лукьяненко."Человек,который многого не умел". Он очень многого не умел, но зато он умел зажигать звезды. Ведь самые красивые и яркие звезды иногда гаснут, а если однажды вечером мы не увидимна небе звезд, нам станет немного грустно... А он зажигал звезды оченьумело, и это его утешало. Кто-то должен заниматься и этой работой, кто-тодолжен мерзнуть, разыскивая в облаках космической пыли погасшую звезду, апотом обжигаться, разжигая ее огоньками пламени, принесенными от другихзвезд, горячих и сильных. Что и говорить, это была трудная работа, и ондолго мирился с тем, что многого не умеет. Но однажды, когда звезды велисебя поспокойнее, он решил отдохнуть. Спустился на Землю, прошел по мягкойтраве (это был городской парк), посмотрел на всякий случай на небо...Звезды ободряюще подмигнули сверху, и он успокоился. Сделал еще несколькошагов - и увидел ее. - Ты похожа на самую прекрасную звезду, - сказал он. - Ты прекраснеевсех звезд. Она очень удивилась. Никто и никогда не говорил ей таких слов. "Тысимпатяга", - говорил один. "Я от тебя тащусь", - сказал другой. А третий,самый романтичный из всех, пообещал увезти ее к синему морю, по которомуплывет белый парусник... - Ты прекраснее всех звезд, - повторил он. И она не смогла ответить,что это не так. Маленький домик на окраине города показался ему самым чудеснымдворцом во Вселенной. Ведь они были там вдвоем... - Хочешь, я расскажу тебе про звезды? - шептал он. - Про Фомальгаут,лохматый, похожий на оранжевого котенка, про Вегу, синеватую и обжигающую,словно кусочек раскаленного льда, про Сириус, сплетенный, словно гирлянда,из трех звезд... Но ты прекрасней всей звезд... - Говори, говори, - просила она, ловя кончик его пальцев, горячих,как пламя... - Я расскажу тебе про все звезды, про большие и маленькие, про те, укоторых есть громкие имена, и про те, которые имеют лишь скромные цифры вкаталоге... Но ты прекраснее всех звезд... - Говори... - Полярная Звезда рассказала мне о путешествиях и путешественниках, огрохоте морских волн и свисте холодных вьюг Арктики, о парусах, звенящихот ударов ветров... Тебе никогда не будет грустно, когда я буду рядом.Только будь со мной, ведь ты прекрасней всех звезд... - Говори... - Альтаир и Хамаль рассказали мне об ученых и полководцах, о тайнахВостока, о забытых искусствах и древних науках... Тебе никогда не будетбольно, когда я буду рядом. Только будь со мной, ведь ты прекраснее всехзвезд... - Говори... - Звезда Барнада рассказала мне про первые звездные корабли, мчащиесясквозь космический холод, про стон сминаемого метеором металла, про долгиегоды в стальных стенах и первые мгновения в чужих, опасных и тревожныхмирах... Тебе никогда не будет одиноко, когда я буду рядом. Только будь сомной, ведь ты прекраснее всех звезд... Она вздохнула, пытаясь вырваться из плена его слов. И спросила: - А что ты умеешь? Он вздрогнул, но не пал духом. - Посмотри в окно. Миг и в черной пустоте вспыхнула звезда. Она была так далеко, чтоказалась точкой, но он знал, что это самая красивая звезда в мире (несчитая, конечно, той, что прижалась к его плечу). Тысяча планет кружиласьвокруг звезды в невозможном, невероятном танце, и на каждой планете цвелисады и шумели моря, и красивые люди купались в теплых озерах, и волшебныептицы пели негромкие песни, и хрустальные водопады звенели на сверкающихсамоцветами камнях... - Звездочка в небе... - сказала она. - Кажется ее раньше не было, новпрочем, я не уверена... А что ты умеешь делать? И он ничего не ответил. - Как же мы будем жить, - вслух рассуждала она. - В этом старомдомике, где даже газовой плиты нет... А ты совсем ничего не умеешьделать... - Я научусь, - почти закричал он. - Обязательно! Только поверь мне! И она поверила. Он больше не зажигает звезды. Он многое научился делать, работаетастрофизиком и хорошо зарабатывает. Иногда, когда он выходит на балкон,ему на мгновение становится грустно, и он боится посмотреть на небо. Нозвезд не становится меньше. Теперь их зажигает кто-то другой, и неплохозажигает... Он говорит, что счастлив, и я в это верю. Утром, когда жена еще спит,он идет на кухню, и молча становится у плиты. Плита не подключена ни ккаким баллонам, просто в ней горят две маленькие звезды, его свадебныйподарок. Одна яркая, белая, шипящая, как электросварка, и плюющаясяпротуберанцами, очень горячая. Чайник на ней закипает за полторы минуты. Вторая тихая, спокойная, похожая на комок красной ваты, в которыйвоткнули лампочку. На ней удобно подогревать вчерашний суп и котлеты изхолодильника. И самое страшное то, что он действительно счастлив. Изменено 8 августа 2011 пользователем Иво
Гость Амнерис Опубликовано: 6 сентября 2011 Опубликовано: 6 сентября 2011 Потрясающе-магическая книга о вертикальном духовно-магическом развитии- А.Волков " Волшебник Изумрудного города".
Администрация Алёна Опубликовано: 18 сентября 2011 Администрация Опубликовано: 18 сентября 2011 в детстве, когда еще не знаешь толком, как все устроено, проще видеть вещи такими, каковы они есть. Макс Фрай. Ключ из желтого металла
Администрация Алёна Опубликовано: 19 сентября 2011 Администрация Опубликовано: 19 сентября 2011 Известие о происшедшем в Пилтонге грянуло в Академии, как гром среди ясного неба. А за громом последовали молнии... - Экстракт камалейника, сорок грамм, - спокойно зачитывал Нантрек. Смертельной дозой считалась одна сотая грамма. Яд усваивался мгновенно, смерть наступала через три дня, противоядия не существовало. - Капсула с маркировкой "штамм 247", лосальтийская лихорадка 973 года. В тот год мор был особенно лют, умирало семеро из девяти заболевших. - Амулеты строгого учета, без заклинаний, общим числом двадцать штук. Номера последних двух лет. Когда Нантрек узнал, что содержалось в тех амулетах до вмешательства Разрушителя, его тошнило полчаса, пришлось принять валериану. Сандер мог, практически не напрягаясь, смести с лица земли половину Арконата. Вот и спросишь себя: не чудо ли, что команде Мартела не удалось загнать его в угол до встречи с Темным Адептом? Но главное - все эти предметы должны были находиться в особом хранилище, расположенном в стенах Академии. А ведал этим хранилищем Глава Цеха Новых Знаний, мэтр Бигген. Именно он стоял сейчас перед столом председателя, белый, как полотно. - Ты понимаешь суть вопроса, Сэм. Кто? - Мы ведем инвентаризацию, - пробормотал маг. - Последняя была в марте, недостачи не было. - Ты отрицаешь принадлежность амулетов? - Нет. Но... - Число не имеет значения, даже если хранилище покинул только один. Кто их вынес? Сандерс не имел доступа к вашим материалам. - Я... не понимаю. - Что тут непонятного? Кто-то, кому ты дал допуск, воспользовался им, чтобы снабдить преступника оружием массового поражения. И это оружие было использовано. - Мои сотрудники не могли этого сделать, - уверенно заявил Бигген, но голос его слегка дрожал. - Допуск получают только надежные и ответственные маги, понимающие всю серьезность последствий нарушения правил. Даже ценой собственной жизни они не стали бы ... Нантрек хлопнул ладонью об стол. - Тогда кто?!! В твой корпус невозможно войти без пропуска и сопровождающего. Бигген запнулся и замолчал. В любом другом случае Нантрек предложил бы ему сесть, успокоиться и попытаться разобраться во всем подробно. В любом другом. Сейчас власть председателя Оперативного Совета превратилась в его проклятье. Он должен был принять меры, выжечь заразу, вырвать предательство с корнем. - Составь списки тех, кто посещал хранилище последние полгода, и передай их Инквизиторам. Всех изолировать до выяснения. Вряд ли следователи Инквизиции будут снисходить до былых заслуг чародеев. Слишком велик риск! Во времена молодости Нантрека проблемы, гораздо менее серьезные, решались поголовным истреблением всех подозреваемых. Не только Лорд Бастиан помнит, как это делается. И никого не волнует, что под нож пойдет уникальная команда исследователей, таланты, найденные и выпестованные лично Главой Цеха... - Это не мои!!! - Бигген едва не рыдал. - Они не могли! Я один во всем виноват, убейте меня! - Заткнись, дурень!!! Ты думаешь, что мне нужна кровь?! Я же не демон!! Этот маньяк Сандерс все еще на свободе. Кто его снабжает??? - Дайте мне время, мастер, хотя бы час! Я выясню. - Время до вечера. Выполняй! Глава Цеха Новых Знаний опрометью выметнулся из кабинета Нантрека. Время до вечера, четыре часа - вот все, что председатель мог для него сделать. Стоило Биггену уйти, как старый маг обмяк в кресле, словно из него выпустили воздух. Валериана помогала плохо, но для более сильных средств время еще не пришло - сегодня председателю нужна была свежая голова. Это лето обещало стать последним в его жизни. А ведь прошлой ночью он спал хорошо, и в час, когда решалась их судьба, никакие видения его не мучили! Может, он был в чем-то не прав? Весной, столкнувшись с появлением колдуна, он воспринял его как мелкую неприятность. Предательство Сандерса поначалу казалось опасным, но частным явлением. И только теперь, спустя полгода Нантрек начал осознавать подлинные размеры угрозы. Никаких случайных совпадений не было, заговор носил масштабный и систематический характер. В Арконате существовала организация, сознательно и целеустремленно работающая на уничтожение королевства. Возможно, Сандерс был ее главой, но точно не единственным членом. Впервые проявив себя при покушении на сына повелителя Шоканги, тайное общество уже тогда было достаточно сильно и с тех пор только укреплялось. В его орбиту были вовлечены все сколько-нибудь значительные силы королевства: представители Церкви, Великих Домов, уголовного мира, местные власти, а так же и чародеи. Монументальное здание Арконийского Ордена Магов оказалось карточным домиком, тщательно создававшиеся системы безопасности и контроля работали вхолостую. Еще вчера Нантрек был уверен в неприступности и надежности стен Академии, а сегодня понимал, что Сандерс мог накрыть их одним единственным заклятьем, например - Радужным Туманом (амулет N187/1012 из его коллекции). Орден никогда за всю свою историю не сталкивался с угрозой магических диверсий. Они были к этому не готовы, совершенно. Нантрек участвовал в управлении Орденом Магов на протяжении пятидесяти лет. Был ли он недостаточно жесток, слишком доверчив, глуп, попросту ленив? Их спасение оказалось результатом случая, немыслимого, непредсказуемого стечения обстоятельств. Ситуация стремительно неслась в тартарары, что хуже - председатель больше не чувствовал себя в силах взнуздать и укротить стихию. В кабинет без стука вошел секретарь. Нантрек вздрогнул - раньше такое поведение не казалось ему странным, а теперь за ним мерещилось, не пойми что. - Что случилось? - Мэтр Чомпен просит встречи с вами. - Не сейчас! - Он очень настаивает. Нантрек вздохнул. Только настойчивого мага ему сейчас и не хватало. Однако масштабы кризиса следовало держать в секрете, насколько это вообще возможно. При обычном положении дел он принял бы посетителя немедленно. - Пусть войдет. Чомпен вошел после небольшого замешательства, по-видимому, расшаркивался с секретарем. По непонятной для председателя причине, преподаватель зоологии надел самую лучшую из своих мантий и даже воспользовался каким-то чистящим заклинанием - на ткани не было ни одного кошачьего волоска. Чародей явно пришел для серьезного разговора, но не знал, как его начать. - Я видел Биггена, он был взволнован... - Ничего серьезного, внутренние дела Цеха Новых Знаний. Вы по какому вопросу, мэтр? Чомпен выпрямился и глубоко вздохнул. - Не надо больше никого искать. Это я. - Что - я? - Я вынес из лаборатории Биггена амулеты с боевыми заклинаниями и годовой запас реактивов третьей группы отчетности. Я сделал это еще весной, во время кризиса с колдуном, когда приносил Биггену снадобья, пользуясь тем, что меня никто не сопровождает. Но я могу все объяснить! В животе Нантрека образовалась неприятная пустота. - Полагаешь, что сейчас это кому-то надо? - Я не мог поступить иначе! Вы должны меня понять!.. - Зачем? - печально поинтересовался председатель. Чародей заторопился. - Вы знаете, в моем Таланте есть оттенки Прорицания, незначительные, конечно. Иногда я могу видеть Судьбу, ожидающую людей. Она есть не у всех, лишь у некоторых. И вот, когда я увидел его в первый раз... Эти пустые глаза, бессмысленные жесты... Меня словно молнией прошило! Я понял, что этот ребенок, когда вырастет, станет причиной гибели Арконата. И я чувствовал, что Сандерс может как-то помочь... Я делал все, что он требовал. Нужно было торопиться! И вот недавно... все прошло. Фрагменты реальности, словно элементы головоломки, сошлись в голове Нантрека и встали на место с тихим щелчком, обстоятельства происшедшего предстали перед глазами с яркостью галлюцинации. Председатель Оперативного Совета стащил с ноги башмак и принялся изо всех сил лупить им ошалевшего мага. - Дебил, недоумок!!! Недоношенное отродье паршивой козы! Где ты был, когда тебя учили? Тебя чему учили?!! А??? Чомпен забился в угол между креслом и столом и захныкал. Председатель свирепо оглядел поверженного и немного остыл. - И вот такие идиоты оказываются инструментами Проведения! Тьфу!!! Подумать только! Инквизиторы обхохочутся. Нантрек сел в кресло и еще раз, для порядка, пнул ослушника. - Провидец является частью предсказания. Сколько можно повторять это вам, недоумкам?! Да, Ракш тебя забери, мальчик мог погубить Арконат! Если бы умер. Его отец стер бы всех нас в порошок, а демоны доели бы остатки. Важны не причины и следствия, важен МЕХАНИЗМ! Я же вам через слово на каждой лекции это повторяю. Только знание механизма реализации предсказания позволяет им управлять. Не зная механизма, можно сразу начинать готовиться к предсказанному - дешевле выйдет. Маг шмыгнул носом. - Простите, учитель... - Не прощу! Пять лет каторжных работ и запрет на профессиональную деятельность ты себе заработал. Да, Проект "Арконат" перестал существовать, уже перестал, но королевство Арконат будет жить и процветать, если будет на то воля Господа. Но уже не так, как раньше, не в виде алхимической лаборатории. Цель достигнута, Разрушитель возродился. Мы будем жить по-новому, но ты в этом участия не примешь! Да, Сандерс этому содействовал, некоторым образом. Для начала, он сделал мальчика таким, каким ты его увидел, а теперь еще и помог его Таланту проявиться в полную силу. Бесценному дару Разрушения! Но если бы ты задумался (хоть на секунду!) над тем, что видел, все то же самое можно было бы сделать без лишнего риска, без нервотрепки и ненужных жертв. Как видно, Господь решил испытать нашу веру... - Нантрек сложил руки в молитвенном жесте. - Простите меня, учитель!! - Господь простит. Где теперь может быть Сандерс? Отвечай! Какие у него остались ресурсы? - Можно списочек?... Нантрек сунул ему бумагу. Чомпен развернул ее дрожащими руками. - Что я давал, все здесь. Какие у него были личные возможности, я не знаю. - Убирайся с глаз моих! Стражи за тобой придут. Не думай, что ты так легко отделался. Не забудь повидать Биггена и извиниться. Представляешь, как ты его подставил?!! Сыромятникова Ирина "Разрушители" http://samlib.ru/s/syromjatnikowa_i/
Ученики Кайсен Опубликовано: 21 сентября 2011 Ученики Опубликовано: 21 сентября 2011 Искусство, в отличие от Ремесла, оперирует исключительно внутренней энергией, а внешние источники использует только для её восполнения. Соответственно, адепт Искусства единовременно может использовать только то количество энергии, которое способен накопить в себе. В Ремесле же человек является лишь проводником, то есть может использовать внешнюю энергию достаточно быстро в зависимости от подготовки и природных способностей. А вот в Искусстве, за счёт того, что не требуется связь с внешними источниками, использование энергии происходит просто мгновенно. Количество накопленной энергии зависит от всё тех же природных способностей и упорства в тренировках. Но работа с энергией не основное отличие Искусства от Ремесла. Основным отличием является управление этой энергией. А точнее, характер управления. Если Ремесленник управляет исключительно силой мысли, вербальным способом, языком жестов, использованием фетишей и склонностями людей к разным стихиям, то всё Искусство сводится к тренировке импульсов, рефлексов, реакций. Искусник большинство энергетических воздействий производит так же просто, как вдыхает и выдыхает воздух. Для него перепрыгнуть шестиметровый забор — как перешагнуть через камешек на дороге. И мышцы он напрягает так же, как при перешагивании этого самого камешка. Хотя физической форме мы тоже уделяем немалое внимание, основной смысл Искусства в рефлексивном использовании энергии. Если Ремесленнику, чтобы взлететь, нужно сплести мысленные приложения сил, то Искусник высокого уровня Посвящения может взлететь в воздух моментально. Если Ремесленнику нужно несколько секунд или минут на сплетение заклинания, то Искусник среагирует в сотую доли секунды, ведь, как известно, условный рефлекс куда быстрее мысли. Однако достичь такого уровня развития, чтобы накопить энергию, достаточную для полёта, может далеко не каждый Искусник. Даже не каждый Мастер. Алекс Кош "Если бы я был вампиром..."
Ученики Ивар Опубликовано: 30 октября 2011 Ученики Опубликовано: 30 октября 2011 Вся эта ложь Сергей Лукьяненко Стук пальцев по клавиатуре. Бормотание: – И разве удивительно, что «Преступление и наказание» так усердно вдалбливается в головы русских школьников, с советских времен и до наших дней. Боятся, ох, боятся эти господа праведного топора в руках русской молодежи! Последний удар по клавишам особенно силен. Слышится смешок. Потом звук откупориваемой бутылки пива. Глоток. Удовлетворенный выдох. И тот же голос напевает на диковатый мотив: – Праве-е-едного топора-а-а… И сурового пера! Раздается другой голос, гораздо моложе. – Что ж вы немецкое пиво пьете, господин Орлов? – Черт возьми, да как вы сюда… – Через дверь. Итак вы, великий русский патриот, немецкое пиво глушите? – Нашего пива давно уже не осталось. Все русские заводы скуплены иностранцами. Полагаю, у вас в руке «Барак»? – Что вы, обычный «Макаров». Дописали? – Да. – Это ваша последняя статья. – Угрожаете? – Нет. То есть да. Я пришел вас убить. И я это сделаю. – Раз уж вы начали разговор, а не выстрелили мне в спину, то, вероятно, хотите мне что-то сказать. К примеру – причину, по которой лишите меня жизни. Это было бы… вежливо. – Да, конечно. Я хотел бы все объяснить. Я не наемный убийца. Не сотрудник какой-либо секретной службы. Смех. – Я обычный московский студент. Меня зовут Ростислав Петров. – И чем же я вас обидел, сударь Петров? – Вы талантливый пропагандист. И вы русский националист. Если вы будете продолжать писать свои статьи, это приведет Россию к катастрофе. Начнется все с молодежных выступлений. Они перерастут в кровавые погромы. Власть бросит против бунтовщиков войска. Погибнут тысячи, а возможно и миллионы. Это спровоцирует рост национализма во всем мире и вся планета… – Кхм. Вы так уверенно говорите… – Вы читали роман Стивена Кинга «Мертвая зона»? – Какая еще… да, припоминаю. Читал. – Герой романа мог предвидеть грядущее, коснувшись человека. Так он опознал будущего кровавого диктатора и обезвредил его. У меня другая особенность. Я предвижу будущее, читая тексты. Звук, который издает человек, поперхиваясь пивом. Кашель. Наступает тишина. – Считаете меня психом? Я не псих. Мне очень тяжело, что на мою долю выпала такая… миссия. Ведь скорее всего меня поймают и осудят за убийство. И я никому не смогу доказать, что спасал миллионы жизней! – Понятно. Понятно… Скажите, а насколько далеко вы предвидите будущее? – На несколько лет. Собственно говоря, я знаю только про мятеж, войска на улицах… чем все закончится – не представляю. Но давайте закончим эту тягостную… – Постойте! Посмотрите на меня внимательно. Вот я сижу перед вами. Живой человек. Пью пиво. Улыбаюсь и разговариваю. Я похож на безумца, который хочет утопить свою страну в крови? – Нет. К сожалению, нет. Мне было бы проще, но я все равно… – Погодите! Я должен вам кое-что сообщить. Я не умею предвидеть будущее, но я пишу свои статьи не просто так. – Да? – Да! Существует небольшая, хорошо законспирированная организация, занимающаяся построением будущего. – Масоны? – Ну зачем же сразу масоны! Ученые! Ведь вы – человек глубоко демократических убеждений, верно? – Да. Я считаю, что в современном обществе национальности уже отжили свое, речь может идти… – Хорошо-хорошо. Не спорю. Так вот, беды России проистекают из того, что изоляционистские, националистические убеждения не являются в ней четко локализованными, а как бы рассеяны среди населения! Если произойдет тот самый бунт, который вы предвидите, то общество осознает себя и ужаснется происходящему. Да, погибнут сотни и тысячи людей! Да! Но в итоге Россия прочно станет на путь демократического развития. – И вы… – Я и мои товарищи сознательно идем на жертвы, чтобы Россия прильнула, наконец-то, к исстрадавшемуся лону мировой цивилизации. – Вы можете это как-то доказать? Вдруг все это ложь… – Легко. Но учтите, молодой человек, вам придется хранить тайну всю свою жизнь. А если что… у нас длинные руки. – Я буду хранить тайну. – Тогда слушайте. Я наберу номер и включу спикерфон. Попискивают кнопки телефона. Раздаются гудки. Потом – глуховатый голос из спикерфона: – Алло? – Николай? – Да. Закончил статью? – Закончил. Сегодня же выложу в сеть. Николай… скажи… у тебя нет сомнений в том, что именно мы делаем? – Орлов, ты сам на себя не похож. Сколько раз мы об этом уже говорили? Сколько расчетов сделали? Сколько графиков вычертили? Только после нового бунта, новой кровавой купели Россия сумеет избавиться от национализма и построить достойное гуманистическое общество! Немцам для этого потребовалось две войны. А нам – требуются две революции… Оставь сомнения, Орлов! Ты же кандидат наук! Ты ради победы демократии пожертвовал научной работой! – Хорошо, Коля. Это была минутная слабость. Короткие гудки. Потом спикерфон отключают. – Все слышали, студент? – Да… – Ох, и могли же вы натворить глупостей со своим пистолетом! Дурак! Сопляк! Мы готовим спасение нашей несчастной страны! Бережно, с учетом всех факторов! А вы… и к чему была эта нелепая ложь про особый дар? – Это не ложь. Я в другом соврал. – В чем же? – В том, что я – демократ… Что, жидовская морда, вздрогнул? Я русский патриот! Член седьмой боевой ячейки пятой краснопресненской бригады тайной организации «Перун и Велес»! У меня только русичи в роду, никаких инородцев не влезло! А что горбоносый – так это результат пластической операции! Давно мы за тобой следили, с-с-сука… Давно. Чуяли, что дело нечисто. Русский патриот Орлов! Ха! С каким удовольствием я тебя порешу, геккон… – Хамелеон, господин студент, если уж вы изволили язвить. – Все равно порешу. Вот из этого честного русского пистолета! Встань, гад! Руки за голову! Убивать тебя буду! – Неужели Иван Могилев санкционировал вам эту акцию, юноша? Какой у вас допуск? – Третьей степени… Откуда про Ивана знаешь? Говори, враг! – Откуда знаю? Друзья мы с ним. Друзья и единомышленники. Ты что, и впрямь поверил в этот бредовый телефонный разговор? Мне отвечал специально обученный человек. Как раз для случаев, когда враги России пытаются уничтожить настоящего патриота и существует этот номер! Можно позвонить и ввести врагов в заблуждение. – Не может быть… Вы меня опять обманываете! – Я тоже из «Перуна и Велеса», мальчик. Только куда старше тебя по рангу. – Тогда… тогда скажите пароль на сегодня! – Икра заморская, баклажанная! Некоторое время царит тишина. – Чему улыбаетесь, студент? – Тому, как просто все оказалось. Сидите, сидите! Вам пора привыкать сидеть. Я из той самой организации, которую вы так ненавидите. Из тех, кто, говоря вашими словами, «служит кровавому режиму». Этой ночью вас, психопатов, будут брать по всей стране. Нам не хватало только сегодняшнего пароля. Спасибо огромное за содействие, господин Орлов! Я так и полагал, что при вашей бурной фантазии вы включитесь в мою игру. – Какое безумие… – О чем вы? – Я двадцать раз писал руководству – надо подождать! Надо брать всех тепленькими, в момент подготовки восстания. С оружием в руках. А сейчас что? Похватаете – и через месяц всех отпустите! Идиоты! – Вы хотите сказать, что… – Я подполковник госбезопасности. – Не верю. – Подлинное удостоверение отличите? – Да уж сумею как-нибудь! – Глядите… – Руки от стола! Руки! Сам достану… Звук выдвигаемого ящика. Пауза. – Ну, молодой человек? Убедились? А теперь опустите пистолет и дайте мне позвонить в наше управление… – В наше? Мое управление называется «Центральное разведывательное». – Что? – Вот именно. Мы предполагали, что русская госбезопасность прочно слилась с националистическими и реваншистскими элементами. Но что процесс настолько далеко зашел… – Но я же объяснил! Русское подполье будет ликвидировано! – А вот этого, как раз, нам не надо. Нам нужен русский бунт. Бессмысленный и беспощадный. И когда миротворческие войска войдут в Россию, нас будут встречать как избавителей! Так что пусть ваша акция пройдет неудачно… пусть экстремисты вновь наберут силу и устроят бунт. – Нет, так дело не пойдет… У нас другие планы на эту страну. – У кого это – у вас? – У хранителей древних знаний. У тех, кто обитает в Шамбале. Смех Ростислава. Потом его сочувственный голос: – Вам плохо, господин Орлов? – С чего бы? Тысячи лет мы ведем человечество из дикости к процветанию. И сейчас, в эпоху Водолея, наступило время России. Она станет великой империей. Центром притяжения всех стран мира. И для этого нам нужен великий русский народ и Великая Россия. – Вы бредите. Но если бы вы говорили серьезно, я бы вас немедленно застрелил. – Попробуйте. Я вполне серьезен. – Что ж, господин Орлов. Все равно все кончилось бы этим… Звук выстрела. Тишина. Голос Ростислава: – Факин шит… Бронежилет? – Попробуйте в лицо. Еще один выстрел. – Итак, вы убедились. Я – один из носителей древнего знания. Мы откроемся людям лишь через сотню лет, пока мы скрыты от их глаз. Судьба Атлантиды многому нас научила… А теперь, господин из Лэнгли, я попрошу вас закрыть глаза и уснуть. Сегодня вы доложите своему начальству, что… Почему вы не спите? – Придется вам кое-что объяснить. Я из управления безопасности… но не американского, да и не из вашего. Я из управления безопасности времени. Родился я в самом конце тридцать второго века… Слышен смех, перерастающий в кашель. Потом – голос Орлова: – Это что-то новенькое… – Да уж, не старенькое… Мы следим за ходом человеческой истории. Предотвращаем попытки поклонников Гитлера вручить третьему рейху ядерную бомбу, фанатам Наполеона не даем вооружить его войска пулеметами, почитателям Абу Дуабу не позволяем принести ему вакцину… впрочем, про Дуабу вам знать не стоит. Сейчас я предотвращаю попытку воссоздания Российской Империи, которую кто-то инспирировал в начале двадцать первого века. Если это произойдет – история человечества двинется другим путем. Гораздо более тяжелым и кровавым… мы все просчитали. Так что, простите, но вашу деятельность и впрямь придется пресечь. Но вы не беспокойтесь. Я не причиню вам вреда, будь вы хоть настоящий подполковник, хоть вождь русских националистов. С помощью этого приборчика… да, понимаю, он крайне странно выглядит… я переориентирую ваши интересы на что-нибудь более полезное для общества. Хотите рисовать картины? Сочинять музыку? Писать фантастику? – Вы полагаете, я вам поверю? – Конечно. Вы же умный человек. Вы понимаете, что прибор, наполовину состоящий из радужных силовых полей, в двадцать первом веке создать невозможно. – Ну да. Это технология двадцать третьего. Тишина. – Откуда вам это известно? – Потому что я из патруля реальности. Я – уроженец тридцать третьего века. И моя задача – чтобы восторжествовала именно моя версия истории. Та, в которой нации будут обособлены, где будут существовать империи… где жить станет куда труднее, чем в вашем сахарном сиропе… Да, я знаю про вашу ветвь реальности. Тупиковую ветвь! – Почему это тупиковую? Звездное содружество Земли и Антареса живет счастливо! Голос Орлова крепнет: – Да потому тупиковую, что в начале тридцать третьего века на Землю нападут враги – цивилизация Гекко! Антарес будет выжжен протонными бомбами! Голубые равнины Спики-3 покраснеют от человеческой крови! Земля на долгие годы станет охотничьим заповедников омерзительных бородавчатых ящериц! А знаете, почему? Да потому, что только Россия, с ее непрерывной междоусобицей, со своими исканиями, со своим разгильдяйством и шапкозакидательством способна была противостоять инопланетной агрессии! А растерзанная, растворенная в мировом, тьфу на него, сообществе, Россия своей великой исторической миссии исполнить не сможет! Так что не тычьте в меня программатором, молодой человек. У меня к нему все равно иммунитет… Раздается странный свистящий звук. – Убедились? Так-то. У вас есть два выбора. Либо вы убираетесь назад, в свою реальность. И исчезаете вместе с ней. Либо переходите на работу в патруль реальности. В исключительных случаях мы берем сотрудников из тупиковых ветвей развития. – Я выберу третий путь. – И какой же? – Я вас уничтожу. Потом вернусь в свой тридцать второй век. Отрапортую, что задание выполнено. И буду ждать, пока мои сестры не сотрут с лица космоса жалкую человеческую расу! Слышится хруст – будто рвется что-то мягкое, живое. Потом шелест чешуек. Клацанье зубов. Голос Орлова: – Ну ты и урод, приятель… Геккошка! Голос студента почти не изменился, только обрел свистящие нотки: – И не пытайс-с-ся ос-с-скорбить меня, ж-ж-жалкий человечек… Вам не удастся противос-с-стоять нам! Я – с-с-скольз-з-зящая во времени! С-с-суперагент! – Вовсе не собираюсь кого-либо оскорблять. Гекко – лучшие друзья людей. Слышен нечеловеческий хохот. – А люди – лучш-ш-шая еда гекко! – Да, так было. Но когда в моей реальности люди дали гекко отпор, вы призадумались. Долгие годы мы шли к миру… и это помогло нам дать отпор пришельцам из галактики М-61. – Когда это было? – В тридцать четвертом веке. И не пытайся сделать вид, что не знаешь про это! Путешествовать во времени одинаково легко как в прошлое, так и в будущее. – А про из-з-збиение яиц ты помнишь? В тридцать шес-с-стом веке? – Это была трагическая ошибка! В тридцать восьмом гекко и люди снова помирились. – Ха! Ненадолго! – Слушай, гекко. Мы в патовой ситуации. Давай выберем одну из линий реальности, которая нас обоих устраивает и попытаемся ее… – Я тебя с-с-съем! Слышен грохот. Звуки ударов. Взвизги и уханье неведомых устройств. Временами прорывается свистящий голос Ростислава: «З-з-забавное ус-с-стройс-с-ство…» и уверенный баритон Орлова: «А плазмы горяченькой не хочешь?» Наконец звуки приобретают характер более-менее ритмичного мордобоя. Удары становится все реже, потом стихают. Ростислав, уже без шипения произносит: – Предлагаю передохнуть. – Поддерживаю. Противники тяжело дышат. Голос Орлова: – Ты мне хвост совсем сломал. – Откуда я знал, что ты тоже гекко? – Я не гекко. Просто в пятидесятом веке уже нет разницы в формах биологического тела… Так мы далеко не уйдем. Предлагаю кинуть монетку и решить, кто из нас победил. Пусть все решит случай. – Удача, вы хотите сказать? Давайте. И… предлагаю вернуться к исходным формам. – Согласен… о, дьявол! Петька? – Василий Иванович? Живой! Кто-то из противников всхлипывает. Потом произносит: – Ведь друзьями были… на одной стороне сражались… а? – Предлагаю не заходить так далеко. Давай вернемся к исходным формам на момент начала нашего разговора. Я – студент Ростислав, демократических убеждений, обладающий даром предвидения… – Хорошо, хорошо… А я – комдив Ча… тьфу. Я политик Орлов, борец за великорусскую идею. – Будем бросать монетку? У меня есть евро… – Нет уж! Вот, наш русский рубль. – Хорошо. – Я – орел, что логично. Если выпадет орел – я победил. – Допустим. Ты орел, а я решка. Щелчок пальцев и звук монетки, которая катится звеня и подпрыгивая. Торжествующий голос Орлова: – Орел! Удача на моей стороне! – Хорошо… Это чудовищная ошибка мироздания, но… Хорошо. Прощай, Орлов! – Прощай, Пе… тьфу, Ростислав! Снова начинают стучать клавиши ноутбука. Звук удаляется, а мы слышим, как стучат башмаки по лестнице. Потом открывается дверь подъезда, становятся слышны звуки улицы. Щелкает зажигалка. Ростислав выдыхает дым, задумчиво произносит: – Все-таки он дурак. «Удача на моей стороне…» Ха-ха! Только идиот добивается того, что ему действительно нужно. Умный требует обратного, чем убеждает противника в его заблуждениях… Не знаю, кто ты такой, мой вечный враг… но ты нужен мне. Нужен всему человечеству. Если не будет противостояния, не будет борьбы, не будет ненависти – то исчезнет и движение вперед, и воля к победе, и любовь… Ты будешь делать то, что мне нужно, вечный провокатор и подстрекатель… от рождения человечества и до смерти его – ты будешь делать то, что я захочу… Шаги Ростислава затихают. Зато все громче и громче слышен звук удара по клавишам. Потом слышно, как открывается новая бутылка пива. Глоток. И тихий голос Орлова: – Дурачок… Молодой дурачок… Как все для тебя просто – есть вечный враг, который будет подстрекать и стравливать, и есть ты – благородный борец, хитрый кукловод, дергающий марионетку за ниточки… Эх, молодость… Как молод ты был тогда, молод и глуп… Булькает пиво. Орлов печально заканчивает: – Как я был молод и глуп.
Пользователи Василиан Опубликовано: 4 ноября 2011 Пользователи Опубликовано: 4 ноября 2011 Делай вид, что у тебя всё в полном порядке, - посоветовал Джуффин. – Ты удивишься, когда поймёшь, насколько это эффективный метод. После того, как сумеешь обмануть сам себя, тебе вообще всё на свете станет по плечу. (Макс Фрай, книга «Неуловимый Хабба Хэн»)
Гость Амнерис Опубликовано: 27 ноября 2011 Опубликовано: 27 ноября 2011 (изменено) Август 2002 ¶НОЧНАЯ ВСТРЕЧА§ Прежде чем ехать дальше в голубые горы, Томас Гомес остановился возле уединенной бензоколонки. - Не одиноко тебе здесь, папаша? - спросил Томас. Старик протер тряпкой ветровое стекло небольшого грузовика. - Ничего. - А как тебе Марс нравится, старина? - Здорово. Всегда что-нибудь новое. Когда я в прошлом году попал сюда, то первым делом сказал себе: вперед не заглядывай, ничего не требуй, ничему не удивляйся. Землю нам надо забыть, все, что было, забыть. Теперь следует приглядеться, освоиться и понять, что здесь все не так, все по-другому. Да тут одна только погода - это же настоящий цирк. Это марсианская погода. Днем жарища адская, ночью адский холод. А необычные цветы, необычный дождь - неожиданности на каждом шагу! Я сюда приехал на покой, задумал дожить жизнь в таком месте, где все иначе. Это очень важно старому человеку - переменить обстановку. Молодежи с ним говорить недосуг, другие старики ему осточертели. Вот я и смекнул, что самое подходящее для меня - найти такое необычное местечко, что только не ленись смотреть, кругом развлечения. Вот, подрядился на эту бензоколонку. Станет чересчур хлопотно, снимусь отсюда и переберусь на какое-нибудь старое шоссе, не такое оживленное; мне бы только заработать на пропитание, да чтобы еще оставалось время примечать, до чего же здесь все не так. - Неплохо ты сообразил, папаша, - сказал Томас; его смуглые руки лежали, отдыхая, на баранке. У него было отличное настроение. Десять дней кряду он работал в одном из новых поселений, теперь получил два выходных и ехал на праздник. - Уж я больше ничему не удивляюсь, - продолжал старик. - Гляжу, и только. Можно сказать, набираюсь впечатлений. Если тебе Марс, каков он есть, не по вкусу, отправляйся лучше обратно на Землю. Здесь все шиворот-навыворот: почва, воздух, каналы, туземцы (правда, я еще ни одного не видел, но, говорят, они тут где-то бродят), часы. Мои часы - и те чудят. Здесь даже время шиворот-навыворот. Иной раз мне сдается, что я один-одинешенек, на всей этой проклятой планете больше ни души. Пусто. А иногда покажется, что я - восьмилетний мальчишка, сам махонький, а все кругом здоровенное! Видит бог, тут самое подходящее место для старого человека. Тут не задремлешь, я просто счастливый стал. Знаешь, что такое Марс? Он смахивает на вещицу, которую мне подарили на рождество семьдесят лет назад - не знаю, держал ли ты в руках такую штуку: их калейдоскопами называют, внутри осколки хрусталя, лоскутки, бусинки, всякая мишура... А поглядишь сквозь нее на солнце - дух захватывает! Сколько узоров! Так вот, это и есть Марс. Наслаждайся им и не требуй от него, чтобы он был другим. Господи, да знаешь ли ты, что вот это самое шоссе проложено марсианами шестнадцать веков назад, а в полном порядке! Гони доллар и пятьдесят центов, спасибо и спокойной ночи. Томас покатил по древнему шоссе, тихонько посмеиваясь. Это был долгий путь через горы, сквозь тьму, и он держал руль, иногда опуская руку в корзинку с едой и доставая оттуда леденец. Прошло уже больше часа непрерывной езды, и ни одной встречной машины, ни одного огонька, только лента дороги, гул и рокот мотора, и Марс кругом, тихий, безмолвный. Марс - всегда тихий, в эту ночь был тише, чем когда-либо. Мимо Томаса скользили пустыни, и высохшие моря, и вершины среди звезд. Нынче ночью в воздухе пахло Временем. Он улыбнулся, мысленно оценивая свою выдумку. Неплохая мысль. А в самом деле: чем пахнет Время? Пылью, часами, человеком. А если задуматься, какое оно - Время то есть - на слух? Оно вроде воды, струящейся в темной пещере, вроде зовущих голосов, вроде шороха земли, что сыплется на крышку пустого ящика, вроде дождя. Пойдем еще дальше, спросим, как выглядит Время? Оно точно снег, бесшумно летящий в черный колодец, или старинный немой фильм, в котором сто миллиардов лиц, как новогодние шары, падают вниз, падают в ничто. Вот чем пахнет Время и вот какое оно на вид и на слух. А нынче ночью - Томас высунул руку в боковое окошко, - нынче так и кажется, что его можно даже пощупать. Он вел грузовик в горах Времени. Что-то кольнуло шею, и Томас выпрямился, внимательно глядя вперед. Он въехал в маленький мертвый марсианский городок, выключил мотор и окунулся в окружающее его безмолвие. Затаив дыхание, он смотрел из кабины на залитые луной белые здания, в которых уже много веков никто не жил. Великолепные, безупречные здания, пусть разрушенные, но все равно великолепные. Включив мотор, Томас проехал еще милю-другую потом снова остановился, вылез, захватив свою корзинку, и прошел на бугор, откуда можно было окинуть взглядом занесенный пылью город. Открыл термос и налил себе чашку кофе. Мимо пролетела ночная птица. На душе у него было удивительно хорошо, спокойно. Минут пять спустя Томас услышал какой-то звук. Вверху, там, где древнее шоссе терялось за поворотом, он приметил какое-то движение, тусклый свет, затем донесся слабый рокот. Томас повернулся, держа чашку в руке. С гор спускалось нечто необычайное. Это была машина, похожая на желто-зеленое насекомое, на богомола, она плавно рассекала холодный воздух, мерцая бесчисленными зелеными бриллиантами, сверкая фасеточными рубиновыми глазами. Шесть ног машины ступали по древнему шоссе с легкостью моросящего дождя, а со спины машины на Томаса глазами цвета расплавленного золота глядел марсианин глядел будто в колодец. Томас поднял руку и мысленно уже крикнул: "Привет!", но губы его не шевельнулись. Потому что это был марсианин. Но Томас плавал на Земле в голубых реках, вдоль которых шли незнакомые люди, вместе с чужими людьми ел в чужих домах, и всегда его лучшим оружием была улыбка. Он не носил с собой пистолета. И сейчас Томас не чувствовал в нем нужды хотя где-то под сердцем притаился страх. У марсианина тоже ничего не было в руках. Секунду они смотрели друг на друга сквозь прохладный воздух. Первым решился Томас - Привет! - сказал он - Привет! - сказал марсианин на своем языке. Они не поняли друг друга. - Вы сказали "здравствуйте"? - спросили оба одновременно. - Что вы сказали? - продолжали они, каждый на своем языке. Оба нахмурились. - Вы кто? - спросил Томас по-английски. - Что вы здесь делаете? - произнесли губы чужака по-марсиански. - Куда вы едете? - спросили оба с озадаченным видом. - Меня зовут Томас Гомес. - Меня зовут Мью Ка. Ни один из них не понял другого, но каждый постучал пальцем по своей груди, и смысл стал обоим ясен. Вдруг марсианин рассмеялся. - Подождите! Томас ощутил, как что-то коснулось его головы, хотя никто его не трогал. - Вот так! - сказал марсианин по-английски. - Теперь дело пойдет лучше! - Вы так быстро выучили мой язык? - Ну что вы! Оба, не зная, что говорить, посмотрели на чашку с горячим кофе в руке Томаса. - Что-нибудь новое? - спросил марсианин, разглядывая его и чашку и подразумевая, по-видимому, и то и другое. - Выпьете чашечку? - предложил Томас. - Большое спасибо. Марсианин соскользнул со своей машины. Вторая чашка наполнилась горячим кофе. Томас подал ее марсианину. Их руки встретились и, точно сквозь туман, прошли одна сквозь другую. - Господи Иисусе! - воскликнул Томас и выронил чашку. - Силы небесные! - сказал марсианин на своем языке. - Видели, что произошло? - прошептали они. Оба похолодели от испуга. Марсианин нагнулся за чашкой, но никак не мог ее взять. - Господи! - ахнул Томас. - Ну и ну! - Марсианин пытался снова и снова ухватить чашку, ничего не получалось. Он выпрямился, подумал, затем отстегнул от пояса нож. - Эй! - крикнул Томас. - Вы не поняли, ловите! - сказал марсианин и бросил нож. Томас подставил сложенные вместе ладони. Нож упал сквозь руки на землю. Томас хотел его поднять, но не мог ухватить и, вздрогнув, отпрянул. Он глядел на марсианина, стоящего на фоне неба. - Звезды! - сказал Томас. - Звезды! - отозвался марсианин, глядя на Томаса. Сквозь тело марсианина, яркие, белые, светили звезды, его плоть была расшита ими словно тонкая, переливающаяся искрами оболочка студенистой медузы. Звезды мерцали, точно фиолетовые глаза, в груди и в животе марсианина, блистали драгоценностями на его запястьях. - Я вижу сквозь вас! - сказал Томас. - И я сквозь вас! - отвечал марсианин, отступая на шаг. Томас пощупал себя, ощутил живое тепло собственного тела и успокоился. "Все в порядке, - подумал он, - я существую". Марсианин коснулся рукой своего носа, губ. - Я не бесплотный, - негромко сказал он. - Живой! Томас озадаченно глядел на него. - Но если я существую, значит, вы - мертвый. - Нет, вы! - Привидение! - Призрак! Они показывали пальцем друг на друга, и звездный свет в их конечностях сверкал и переливался, как острие кинжала, как ледяные сосульки, как светлячки. Они снова проверили свои ощущения, и каждый убедился, что он жив-здоров и охвачен волнением, трепетом, жаром, недоумением, а вот тот, другой - ну, конечно же, тот нереален, тот призрачная призма, ловящая и излучающая свет далеких миров... "Я пьян, - сказал себе Томас. - Завтра никому не расскажу про это, ни слова!" Они стояли на древнем шоссе, и оба не шевелились. - Откуда вы? - спросил наконец марсианин. - С Земли. - Что это такое? - Там. - Томас кивком указал на небо. - Давно? - Мы прилетели с год назад, вы разве не помните? - Нет. - А вы все к тому времени вымерли, почти все. Вас очень мало осталось - разве вы этого не знаете? - Это неправда. - Я вам говорю, вымерли. Я сам видел трупы. Почерневшие тела в комнатах, во всех домах, и все мертвые. Тысячи тел. - Что за вздор, мы живы! - Мистер, всех ваших скосила эпидемия. Странно, что вам это неизвестно. Вы каким-то образом спаслись. - Я не спасся, не от чего мне было спасаться. О чем это вы говорите? Я еду на праздник у канала возле Эниальских Гор. И прошлую ночь был там. Вы разве не видите город? - Марсианин вытянул руку, показывая. Томас посмотрел и увидел развалины. - Но ведь этот город мертв уже много тысяч лет! Марсианин рассмеялся. - Мертв? Я ночевал там вчера! - А я его проезжал на той неделе, и на позапрошлой неделе, и вот только что, там одни развалины! Видите разбитые колонны? - Разбитые? Я их отлично вижу в свете луны. Прямые, стройные колонны. - На улицах ничего, кроме пыли, - сказал Томас. - Улицы чистые! - Каналы давно высохли, они пусты. - Каналы полны лавандового вина! - Город мертв. - Город жив! - возразил марсианин, смеясь еще громче. - Вы решительно ошибаетесь. Видите, сколько там карнавальных огней? Там прекрасные челны, изящные, как женщины, там прекрасные женщины, изящные, как челны, женщины с кожей песочного цвета, женщины с огненными цветками в руках. Я их вижу, вижу, как они бегают вон там, по улицам, такие маленькие отсюда. И я туда еду, на праздник, мы будем всю ночь кататься по каналу, будем петь, пить, любить. Неужели вы не видите? - Мистер, этот город мертв, как сушеная ящерица. Спросите любого из наших. Что до меня, то я еду в Грин-Сити - новое поселение на Иллинойсском шоссе, мы его совсем недавно заложили. А вы что-то напутали. Мы доставили сюда миллион квадратных футов досок лучшего орегонского леса, несколько десятков тонн добрых стальных гвоздей и отгрохали два поселка - глаз не оторвешь. Как раз сегодня спрыскиваем один из них. С Земли прилетают две ракеты с нашими женами и невестами. Будут народные танцы, виски... Марсианин встрепенулся. - Вы говорите - в той стороне? - Да, там, где ракеты. - Томас подвел его к краю бугра и показал вниз. - Видите? - Нет. - Да вон же, вон, черт возьми! Такие длинные, серебристые штуки. - Не вижу. Теперь рассмеялся Томас. - Да вы ослепли! - У меня отличное зрение. Это вы не видите. - Ну хорошо, а новый поселок вы видите? Или тоже нет? - Ничего не вижу, кроме океана - и как раз сейчас отлив. - Уважаемый, этот океан испарился сорок веков тому назад. - Ну, знаете, это уж чересчур. - Но это правда, уверяю вас! Лицо марсианина стало очень серьезным. - Постойте. Вы в самом деле не видите города, как я его вам описал? Белые-белые колонны, изящные лодки, праздничные огни - я их так отчетливо вижу! Вслушайтесь! Я даже слышу, как там поют. Не такое уж большое расстояние. Томас прислушался и покачал головой. - Нет. - А я, - продолжал марсианин, - не вижу того, что описываете вы. Как же так?.. Они снова зябко вздрогнули, точно их плоть пронизало ледяными иглами. - А может быть?.. - Что? - Вы сказали "с неба"? - С Земли. - Земля - название, пустой звук... - произнес марсианин. - Но... час назад, когда я ехал через перевал... - Он коснулся своей шеи сзади. - Я ощутил. - Холод? - Да. - И теперь тоже? - Да, снова холод. Что-то было со светом, с горами, с дорогой - что-то необычное. И свет, и дорога словно не те, и у меня на мгновение появилось такое чувство, будто я последний из живущих во вселенной... - И со мной так было! - воскликнул Томас взволнованно; он как будто беседовал с добрым старым другом, доверяя ему что-то сокровенное. Марсианин закрыл глаза и снова открыл их. - Тут может быть только одно объяснение. Все дело во Времени. Да-да. Вы - создание Прошлого! - Нет, это вы из Прошлого, - сказал землянин, поразмыслив. - Как вы уверены! Вы можете доказать, кто из Прошлого, а кто из Будущего? Какой сейчас год? - Две тысячи второй! - Что это говорит мне? Томас подумал и пожал плечами. - Ничего. - Все равно, что я бы вам сказал, что сейчас 4 462 853 год по нашему летосчислению. Слова - ничто, меньше, чем ничто! Где часы, по которым мы бы определили положение звезд? - Но развалины - доказательство! Они доказывают, что я - Будущее. Я жив, а вы мертвы! - Все мое существо отвергает такую возможность. Мое сердце бьется, желудок требует пищи, рот жаждет воды. Нет, никто из нас ни жив, ни мертв. Впрочем, скорее жив, чем мертв. А еще вернее, мы как бы посередине. Вот: два странника, которые встретились ночью в пути. Два незнакомца, у каждого своя дорога. Вы говорите, развалины? - Да. Вам страшно? Изменено 27 ноября 2011 пользователем Амнерис
Гость Амнерис Опубликовано: 27 ноября 2011 Опубликовано: 27 ноября 2011 Кому хочется увидеть Будущее? И кто его когда-либо увидит? Человек может лицезреть Прошлое, но чтобы... Вы говорите, колонны рухнули? И море высохло, каналы пусты, девушки умерли, цветы завяли? - Марсианин смолк, но затем снова посмотрел на город. - Но вон же они! Я их вижу, и мне этого достаточно. Они ждут меня, что бы вы ни говорили. Точно так же вдали ждали Томаса ракеты, и поселок, и женщины с Земли. - Мы никогда не согласимся друг с другом, - сказал он. - Согласимся не соглашаться, - предложил марсианин. - Прошлое, Будущее - не все ли равно, лишь бы мы оба жили, ведь то, что придет вслед за нами, все равно придет - завтра или через десять тысяч лет. Откуда вы знаете, что эти храмы - не обломки вашей цивилизации через сто веков? Не знаете. Ну так и не спрашивайте. Однако ночь коротка. Вон рассыпался в небе праздничный фейерверк, взлетели птицы. Томас протянул руку. Марсианин повторил его жест. Их руки не соприкоснулись - они растворились одна в другой. - Мы еще встретимся? - Кто знает? Возможно, когда-нибудь. - Хотелось бы мне побывать с вами на вашем празднике. - А мне - попасть в ваш новый поселок, увидеть корабль, о котором вы говорили, увидеть людей, услышать обо всем, что случилось. - До свидания, - сказал Томас. - Доброй ночи. Марсианин бесшумно укатил в горы на своем зеленом металлическом экипаже, землянин развернул свой грузовик и молча повел его в противоположную сторону. - Господи, что за сон, - вздохнул Томас, держа руки на баранке и думая о ракетах, о женщинах, о крепком виски, о вирджинских плясках, о предстоящем веселье. "Какое странное видение", - мысленно произнес марсианин, прибавляя скорость и думая о празднике, каналах, лодках, золотоглазых женщинах, песнях... Ночь была темна. Луны зашли. Лишь звезды мерцали над пустым шоссе. Ни звука, ни машины, ни единого живого существа, ничего. И так было до конца этой прохладной темной ночи. " Марсианские хроники" Рэй Бредберри
Гость Опубликовано: 14 декабря 2011 Опубликовано: 14 декабря 2011 Я хочу умереть и покончить с этим....Я хочу. Я устал, босс. Устал быть в дороге, одинокий как воробей под дождём. Я устал, что у меня никогда не было друга, с которым можно поговорить куда мы идём, откуда и зачем. Я устал, что все люди жестоки и беспощадны. Я устал от боли, которую я чувствую и слышу в мире каждый дкень. Это слишком много. Здесь, в голове, как будто осколки стекла, кадый день... Ты можешь понять? (с) Зелёная Миля, Джон Коффи
Администрация Алёна Опубликовано: 23 декабря 2011 Администрация Опубликовано: 23 декабря 2011 Когда могущественный человек одержим страстями, он теряет контроль над собой и своими действиями. И, полагая, будто осуществляет собственный замысел, становится инструментом в неведомо чьих руках. Вернее, вообще ни в чьих. Просто взбесившимся инструментом, точка. И тогда магия превращается в подобие лотереи. Невозможно сказать заранее, к чему приведет то или иное действие, какие силы оно разбудит, какие тайные, неосознанные замыслы колдуна воплотятся, какие его страхи выйдут на поверхность и заполонят мир. Единственное средство избежать такой беды — всегда предельно ясно понимать, чего ты на самом деле хочешь. Не иметь ни одной тайны от себя, ни одного неосознанного желания, быть себе строгим надзирателем и немилосердным господином. Но выучиться этому гораздо труднее, чем каким-нибудь недостижимо высоким ступеням магии.... Собственно, просто сформулировать задачу обуздать себя и обозначить ее как первоочередную — уже величайшая удача для всякого здешнего колдуна ------------------------ Некоторые шансы лучше упускать, — сказал Магистр Шаванахола. — Для того, чтобы не лишиться всех остальных Макс Фрай. "Дар Шаванахолы" http://flibusta.net/b/256383/read
Администрация Алёна Опубликовано: 24 декабря 2011 Администрация Опубликовано: 24 декабря 2011 — Так получается, твои друзья не приходят, чтобы тебя не отвлекать? — наконец спросила Триша. Долго не решалась нарушить молчание, но не утерпела. — Можно сказать и так. Хотя точнее будет: чтобы не мешать мне быть тем, кого они не знают. Потому что тот Макс, с которым они знакомы, ни за что не справился бы с делом, которым я сейчас занят. — Это как же? — растерялась Триша. И ясно же, что лучше бы поскорее закончить этот опасный разговор, но невозможно удержаться от расспросов. А кто бы смог? Но Макс, похоже, даже рад возможности продолжить. Задрал голову, чтобы она сверху видела его лицо и улыбнулся так безмятежно, что Триша тут же перестала тревожиться. — Понимаешь, — сказал он, — это же совершенно невозможно. Я хочу сказать, так не бывает — чтобы человек жил себе, жил, ну, пусть даже магией занимался, ладно, предположим. У нас в Соединенном Королевстве ею вообще все занимаются, от мала до велика, и что с того?.. Все равно так не бывает, чтобы человек, будь он хоть трижды заслуженным колдуном с волшебной дубиной наперевес, вдруг — оп-па! — и создал целый Мир. Не человеческого ума это дело. И не по силам нашему брату. И не надо, чтобы было по силам, и без того есть чем заняться всякому человеку, где бы он ни жил. — Ты это к чему? — насторожилась Триша. — Хочешь сказать, что ничего такого не делал? И все это тебе только мерещится? И мне, за компанию? А кому из нас мерещусь я? И кому ты? И есть ли на самом деле хоть кто-то? Макс помотал головой. — Отставить панику. Все есть, всё есть. Ничего никому не мерещится. Это я тебе гарантирую. Думаю, дело в том, что я только выгляжу как человек. И привык считать себя человеком. И веду себя, как самый настоящий человек — ну, предположим, не совсем обычный. С другой стороны, а кто обычный? Лично мне такие давненько не попадались… Но на самом деле я, получается, кто-то другой. Или даже что-то другое. Специальное полезное существо, изобретенное хитроумной природой для создания новых Миров — почему нет. Кто-то должен этим заниматься. Просто я еще очень молодое и неопытное существо. Или, наоборот, слишком старое, успевшее все на свете тысячу раз кряду позабыть. В данном случае, совершенно неважно. Так или иначе, а мне пришлось начинать практически с нуля. И, в частности, знакомиться с собой. С тем собой, который все это делает. Очень, знаешь ли, интересное вышло знакомство. Никак в себя не приду. — Ты хороший, — твердо сказала Триша. На всякий случай. А то вдруг Максу, правда, не нравится. И он, чего доброго, решит радикально измениться. Нет уж, от добра добра не ищут. — Да, вполне ничего, — неожиданно легко согласился он. — И кстати, имей в виду: я не жалуюсь. Просто стараюсь быть забавным. Потому что ситуация правда очень комичная. Сама посуди: «Здравствуйте, я ваш новый демиург. Подвиньтесь, пожалуйста, немножко вправо, мне тут кусочек Мира быстренько досотворить нужно. Спасибо, уже все». — Действительно смешно, если со стороны смотреть, — невольно улыбнулась Триша. — Так получается, твои друзья… И умолкла, не зная толком, что, собственно собирается сказать. Или спросить. Совсем запуталась. Но Макс, похоже, все равно понял. — А с моими друзьями дело обстоит так. С их точки зрения, я все-таки человек. Очень молодой, местами глупый, местами беспомощный. Довольно могущественный колдун, это да, но не слишком опытный. Причем они сами же меня всему и научили. И, кстати, не раз спасали мою шкуру. Той же Меламори я обязан жизнью, а это означает, что она видела меня предельно слабым и немощным. И не она одна. Все они меня таким видели. И не раз. И прекрасно об этом помнят. Захотят забыть — не смогут. А чужое знание о нас — такая сила, которой трудно противостоять. Хочешь, не хочешь, а невольно становишься тем человеком, которым считает тебя тот, кто рядом. Особенно если сила его велика. А мои друзья — очень могущественные люди, ты и сама, наверное, это заметила. — Я знаю, что ты имеешь в виду! — Триша так обрадовалась, что наконец-то может поддержать разговор, что чуть с ветки не свалилась. — Со мной тоже такое было. Ты же знаешь Алису, которая из дома на холме? Она меня когда-то шить научила. У меня сперва долго ничего не получалось, Алиса даже предложила бросить это дело — не выходит, ну и не надо, подумаешь. Но я очень старалась и, в конце концов, все-таки выучилась. Не только одеяла из лоскутов, а вообще все что угодно теперь умею. Но знаешь, заметила: когда Алиса приходит в гости, при ней за шитье лучше не браться. То иглу в палец воткну, то ткань ножницами продырявлю. И ведь нельзя сказать, будто Алиса этого хочет. На самом деле, она больше меня огорчается. Но я всегда чувствовала — дело именно в ней. Однажды даже Франка спросила, и он со мной согласился. Сказал — ну да, Алиса же помнит, как я ничего не умела. И рада бы об этом забыть, да не получается. И мои руки спотыкаются об ее мысли. Поэтому я теперь при Алисе даже пуговицу не пришиваю, если оторвется. Жду, пока уйдет. И пальцы целы, и все довольны. У тебя, получается, тоже так? — Именно. Когда мои друзья рядом, я — тот, кого они помнят. Просто человек, живой и уязвимый. Могущественный в одних ситуациях, беспомощный в других. И совершенно ни на что не годный здесь, в этом Городе. Потому что, как я уже говорил, сотворение Мира ни одному человеку не под силу. Наваждение какое-нибудь создать — это всегда пожалуйста. Такое, можно сказать, любому по плечу. И, кстати, то и дело случается. Гораздо чаще, чем люди могут вообразить. Но эта реальность не желает оставаться наваждением, хоть ты тресни. И пока она овеществляется, мне нельзя надолго становиться старым добрым Максом. Это опасно — и для меня, и для дела. Если человек становится единственным источником жизни и смысла для целого Мира, он, в лучшем случае, быстро сойдет с ума. А более вероятно, просто погибнет, захлебнувшись в хлещущем сквозь него потоке бытия. Или, если у него достаточно могущества, спасет свою шкуру, повернув поток вспять. Собственно, к тому сперва и шло. Эта реальность вполне могла бы остаться восхитительно достоверным наваждением, а я — отставным колдуном, выбравшим для отдыха одно из своих любимых сновидений; так, кстати, многие поступают. Но этот Город умеет настоять на своем. Я и сам не заметил, как стал плясать под его дудку, а теперь назад уже не повернуть. Да и не хочу я никуда поворачивать. Вот и хорошо, подумала Триша. Вот и хорошо. — Мои друзья всё это прекрасно понимают, — заключил Макс. — То есть, Джуффин понимает. Гораздо лучше, чем я сам. И помогает единственно возможным способом — сам больше сюда не приходит и другим не велит. Спасибо ему за это. Не был бы я со дня своего рождения его вечным должником, стал бы им сейчас. — А Шурф? — забеспокоилась Триша. — Как же он? Вернее, как же ты, когда он… — Сэр Шурф Лонли-Локли — совсем другое дело. Он — единственный, кто не просто готов допустить, а твердо знает, что мое могущество безгранично. И сотворение Мира, с его точки зрения, мне по плечу, — улыбнулся Макс. — Даже я до сих пор не вполне в этом уверен, хотя, казалось бы, каких мне ещё доказательств. А он — знает. И все мои слабости считает прямым следствием этого могущества. Говорит, дескать, понятно, что таким, как ты, трудно в человеческой шкуре, но ничего не поделаешь, надо стараться. И, конечно, кругом прав. Именно поэтому его присутствие нужно мне сейчас как воздух. Шурф это прекрасно понимает и ходит сюда как на работу. Впрочем, не сказал бы, что эта обязанность лежит на нем тяжким бременем. Таким счастливым, как здесь, я его даже на Темной Стороне не видел. И вообще нигде. Думаю, этой монетой Город платит ему за помощь — действительно неоценимую. Макс Фрай. Дар Шаванахолы
Администрация Алёна Опубликовано: 7 января 2012 Администрация Опубликовано: 7 января 2012 Мир един, — произнес Фольгорм. — Мы искусственно расчленяем его на высокое и низкое, тонкое и грубое, потому что нам так удобнее с ним работать и потому что так устроено наше человеческое восприятие. Мы расчленяем мир на качества и свойства, затем устанавливаем между ними иерархию и взаимоотношения — это все операции ума, и только — после чего пользуемся полученной моделью так, как будто бы это была сама реальность… и созданная схема вдруг обретает жизнь: взаимосвязи, которые мы только что сами внесли в этот мир, вдруг оказываются способны позволить нам этим миром управлять. Ум исследователя придумывает законы природы, а затем человек использует эти придуманные законы себе на пользу. Реальность пластична. Она такова, какой мы ее видим. Она устроена так, как мы определим. Если об этом забыть, то легко принять созданную умом модель за саму реальность и потеряться в иллюзии, сотворенной нашим же собственным умом. То, о чем я буду говорить дальше — не реальность, а только модель. Только описание. Произвольное расчленение мира так, как удобно и выгодно нам. Смирнов Андрей. Дары Волшебства http://flibusta.net/b/136719/read
Гость Амнерис Опубликовано: 5 февраля 2012 Опубликовано: 5 февраля 2012 (изменено) О том , как силен канал рода. Ноябрь 2005. Наблюдатели В тот вечер все вышли из своих домов и уставились на небо. Бросили ужин, посуду, сборы в кино, вышли на свои, теперь уже не такие новешенькие веранды и стали смотреть в упор на зеленую звезду Земли. Это было совсем непроизвольно; они поступили так, пытаясь осмыслить новость, которую только что принесло радио. Вон она – Земля, где назревает война, и там сотни тысяч матерей, бабушек, отцов, братьев, тетушек, дядюшек, двоюродных сестер. Они стояли на верандах и заставляли себя поверить в существование Земли; это было почти так же трудно, как некогда поверить в существование Марса: прямо противоположная задача. В общем-то Земля была для них все равно что мертвой. Они расстались с ней три или четыре года назад. Расстояние обезболивало душу, семьдесят миллионов миль глушили чувства, усыпляли память, делали Землю безлюдной, стирали прошлое и позволяли этим людям трудиться здесь, ни о чем не думая. Но сегодня вечером умершие восстали. Земля вновь стала обитаемой, память пробудилась и они называли множество имен. Что делает сейчас такой-то, такая-то? Как там имярек? Люди стояли на своих верандах и поглядывали друг на друга. В девять часов Земля как будто взорвалась и вспыхнула. Люди на верандах вскинули вверх руки, точно хотели загасить пламя. Они ждали. К полуночи пожар потух. Земля осталась на своем месте. И по верандам осенним ветерком пронесся вздох. – Давненько мы ничего не слышали от Гарри. – А что ему делается. – Надо бы послать весточку маме. – Она жива-здорова. – Ты уверен? – Ладно, ты только не тревожься. – Думаешь, с ней ничего не приключилось? – Конечно же, пошли-ка спать. Но никто не уходил. На ночные газоны вынесли остывший ужин, накрыли складные столы, и люди вяло ковыряли пищу вилками до двух часов ночи, когда с Земли долетело послание светового радио. Словно далекие светлячки, мерцали мощные вспышки морзянки, и они читали: АВСТРАЛИЙСКИЙ МАТЕРИК ОБРАЩЕН В ПЫЛЬ НЕПРЕДВИДЕННЫМ ВЗРЫВОМ АТОМНОГО СКЛАДА. ЛОС АНДЖЕЛЕС, ЛОНДОН ПОДВЕРГНУТЫ БОМБАРДИРОВКЕ. ВОЙНА. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ. ДОМОЙ. ДОМОЙ Они поднялись из-за столов. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ. ДОМОЙ, ДОМОЙ – Ты в этом году получал что-нибудь от своего брата Теда? – Будто не знаешь: послать письмо на Землю стоит пять монет. Не очень-то распишешься. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ – Меня что-то Джейн беспокоит – помнишь Джейн, мою младшую сестричку? ДОМОЙ. В три часа, когда занималось зябкое утро, владелец магазина «Дорожные товары» вскинул голову. По улице шла целая толпа людей. – А я умышленно не закрывал. Что возьмете, мистер? К рассвету все полки магазина опустели. Рэй Брэдберри " Марсианские хроники" Изменено 5 февраля 2012 пользователем Амнерис
Гость Амнерис Опубликовано: 5 февраля 2012 Опубликовано: 5 февраля 2012 (изменено) Еще раньше Макса Фрая о сущностях , питающихся негативными людскими эмоциями ( такими как жалость к себе) и страхами написал Рэй Брэдберри в своем романе " Что-то страшное грядет"( " Надвигается беда" в другом переводе) Изменено 5 февраля 2012 пользователем Амнерис
Ученики Ангва Опубликовано: 9 февраля 2012 Ученики Опубликовано: 9 февраля 2012 - Нет, Дигори. Те, кто причислен к тайной мудрости, свободны и от мещанских правил, и от мещанских радостей. Судьба наша, мой мальчик, возвышенна и необычна. Удел наш высок, мы одиноки... Беда не приходит одна, не приходит одна и радость. К. С. Льюис. Племянник чародея.
Ученики Ивар Опубликовано: 10 февраля 2012 Ученики Опубликовано: 10 февраля 2012 Принц и маг Жил однажды на свете один принц, который верил во все, кроме трех вещей, в которые он не верил. Он не верил в принцесс, он не верил в острова, и он не верил в Бога. Отец принца, король, сказал ему, .что таких вещей на свете не существует. Так, во владениях отца не было ни принцесс, ни островов и никаких признаков Бога; и принц верил своему отцу. Но вот однажды принц сбежал из дворца и оказался в другой стране. И в этой стране он с любого места побережья мог видеть острова, а на этих островах странные, вызывающие волнение в крови, существа, называть которые у него не хватило духу. В то время, как он был занят поисками лодки, к нему подошел человек в вечернем наряде. — Это настоящие острова? — спросил юный принц. — Разумеется, это настоящие острова, — ответил ему человек в вечернем платье. — А эти странные волнующие существа? — Это самые настоящие, самые подлинные принцессы. — Тогда Бог тоже должен существовать! — воскликнул принц. — Я и есть Бог, — ответил ему человек в вечернем наряде и поклонился. Юный принц изо всех сил поспешил к себе домой. — Итак, ты вернулся, — приветствовал его король-отец. — И я видел острова, видел принцесс, и я видел Бога, — заметил ему принц с упреком. Король отвечал непреклонно: — На самом деле не существует ни островов, ни принцесс, ни Бога. — Но я видел их! — Скажи мне, во что был одет Бог? — Он был в вечернем наряде. — Были ли закатаны рукава его пиджака? Принц вспомнил, что рукава были закатаны. Король улыбнулся. — Это обычная одежда мага, тебя обманули. Тогда принц вернулся в другую страну, пошел на тот же берег и снова встретил человека в вечернем наряде. — Король, мой отец, рассказал мне, кто вы такой, — заявил ему принц с возмущением. — Прошлый раз вы обманули меня, но на этот раз это не пройдет. Теперь я знаю, что это ненастоящие острова и ненастоящие принцессы, потому что вы сами — всего лишь маг. Человек на берегу улыбнулся в ответ. — Ты сам обманут, мальчик мой. В королевстве твоего отца множество островов и принцесс. Но отец подчинил тебя своим чарам, и ты не можешь увидеть их. В раздумье принц вернулся к себе домой. Увидев отца, он взглянул ему прямо в глаза. — Отец, правда ли, что ты не настоящий король, а всего лишь маг? — Да, сын мой, я всего лишь маг. — Значит, человек на берегу был богом? — Человек на берегу — другой маг. —Я должен знать истину, истину, которая лежит за магией! — За магией нет никакой истины, — заявил король. Принцу стало очень грустно. Он сказал: “Я убью себя”. С помощью магии король вызвал смерть. Смерть стала в дверях и знаками подзывала к себе принца. Принц содрогнулся. Он вспомнил о прекрасных, но ненастоящих принцессах и о ненастоящих, но прекрасных островах. — Что же делать, — сказал он. — Я смогу выдержать ЭТО. — Вот, сын мой, — сказал король, — вот и ты начинаешь становиться магом. (Джон Фаулз)
Ученики Ангва Опубликовано: 21 февраля 2012 Ученики Опубликовано: 21 февраля 2012 -Скажите мне напоследок, - сказал Гарри, - это всё правда? Или это происходит у меня в голове? Дамблдор улыбнулся ему сияющей улыбкой, и голос его прозвучал в ушах Гарри громко и отчётливо, хотя светлый туман уже окутывал фигуру старика, размывая очертания. - Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто сказал тебе, что поэтому оно не должно быть правдой? Дж. К. Ролинг. Гарри Поттер и Дары Смерти.
Гость Амнерис Опубликовано: 21 февраля 2012 Опубликовано: 21 февраля 2012 39 Ночной холодный ветер яростно тряс бельмастые окна библиотеки. Вилли, давно уже молчавший, вдруг сказал: — Пап… ты всегда помогаешь… — Спасибо, сынок, только это неправда. — Чарльз Хэллуэй тщательно изучал свою совершенно пустую ладонь. — Дурак я, — признался он неожиданно, — всегда норовил заглянуть поверх твоей головы — что там у тебя впереди. Нет бы на тебя посмотреть, на то, что сейчас есть. Но этак и каждый ведь дурак — вот мне уже и легче. Как оно бывает: ты вкалываешь всю жизнь, карабкаешься, прыгаешь за борт, сводишь концы с концами, прилепляешь пластырь, гладишь по щеке, целуешь в лобик, смеешься, плачешь, словом, весь при деле, и так до тех пор, пока не оказываешься вдруг наихудшим дураком на свете. Ну, тогда, понятно, орешь: «Помогите!», и очень здорово, если тебе ответит кто-нибудь. Я просто вижу эти небольшие городишки, раскиданные по всей стране, захолустные заповедники для дураков. И вот однажды появляется Карнавал. Ему достаточно тряхнуть любое дерево, и посыплется просто дождь из болванов, из таких, знаешь, индивидуумов, которым кажется (а может, и на самом деле так), что на их «помогите» некому ответить. Вот такие дураки-индивидуалисты и составляют урожай, который убирает Карнавал по осени. — Черт возьми! — в сердцах произнес Вилли. — Но тогда ведь бороться с ними — безнадежное дело! — Не скажи. Мы-то — вот они, сидим и думаем, какая разница между летом и осенью. Это уже хорошо. Значит, есть выход, значит, вы не останетесь дураками, значит, грех, зло, неправда, что бы этими словами ни называли, к вам не пристанут. У этого Дарка с его дружками не все козыри на руках. После нашего разговора я это точно знаю. Да, я его боюсь, но ведь и он меня побаивается. Тут мы квиты. Вопрос: как нам этим воспользоваться? — Как? — Начнем сначала. Возьмем историю. Если бы люди всегда стремились только к плохому, их бы просто не было. А ведь мы уже не плаваем вместе со всякими барракудами, и не бродим стадами по прериям, и не ищем у соседки-гориллы блох под мышкой. Мы ухитрились в свое время отказаться от клыков хищников и принялись жевать травку. Всего за несколько поколений мы уравняли философию охоты с философией земледелия. Тут нам пришло в голову измерить свой рост, и выяснилось, что мы — повыше животных, но пониже ангелов. Потрясающая идея! Чтобы она не пропала, мы записали ее тысячу раз на бумаге, а вокруг понастроили домов наподобие того, в котором мы сидим. И теперь мы водим хороводы вокруг этих святилищ, пережевываем нашу сладкую идею и пытаемся сообразить, с чего же все началось, когда же пришло это решение — быть непохожими на всех остальных? Наверное, как-то ночью, примерно сотню тысяч лет назад, один из тогдашних косматых джентльменов проснулся у костра, посмотрел на свою сильно волосатую леди с младенцем и… заплакал. Ему подумалось, что придет время, и эти теплые и близкие станут холодными и далекими, уйдут навсегда. Этой ночью он все трогал женщину, проверяя, не умерла ли она еще, и детей, которые ведь тоже умрут когда-нибудь. А на следующее утро он обращался с ними уже чуточку поласковее, ведь они того заслуживали. В их крови, да и в его тоже, таилось семя ночи, пройдет время, и оно сокрушит жизнь, разрушит тело и отправит его в ничто. Тот джентльмен уже понимал, как и мы понимаем: век наш короток, а у вечности нет конца. Как только это знание поселяется в тебе, следом тут же приходят жалость и милосердие, и тогда мы стремимся оделить других любовью. Так кто же мы есть в итоге? Мы — знающие, только тяжесть знания велика, и неизвестно, плакать надо от этого или смеяться. Кстати, звери не делают ни того, ни другого. А мы смеемся или плачем — смотря по сезону. А Карнавал наблюдает и приходит лишь тогда, когда мы созрели. Чарльз Хэллуэй замолчал. Мальчишки смотрели на него так пристально, что ему стало неловко. — Мистер Хэллуэй! — тихонько крикнул Джим. — Это же грандиозно! Ну а дальше, дальше-то что? — Да, папа, — выговорил пораженный Вилли, — я и не знал, что ты можешь так говорить! — Э-э, послушал бы ты меня как-нибудь вечерком, попозже, — усмехнулся отец, — сплошные разговоры. Да в любой из прожитых дней я мог бы рассказать тебе куда больше! Черт! А где же я был? Похоже, все готовился… готовился любить. Вилли как-то вдруг пригорюнился, да и Джима насторожило последнее слово. Чарльз Хэллуэй заметил это и замолчал. «Как объяснить им, — думал он, — чтобы поняли? Сказать, что любовь — причина всего, цемент жизни? Или попытаться объяснить, что он чувствует, оказавшись в этом диком мире, волчком несущемся вкруг огромного косматого солнца, падающего вместе с ним через черное пространство в пространства еще более обширные, то ли навстречу, то ли прочь от Нечто. Может быть, сказать так: волей-неволей мы участвуем в гонке и летим со скоростью миллион миль в час. А вокруг — ночь. Но у нас есть против нее средство. Начнем с малого. Почему любишь мальчишку, запустившего в небеса мартовского змея? Потому что помнишь подергивание живой бечевки в собственных ладонях. Почему любишь девочку, склонившуюся над родником? Потому что даже в вагоне экспресса не забываешь вкус холодной воды в забытый июльский полдень. Почему плачешь над незнакомцем, умершим на дороге? Потому что он похож на друзей, которых не видел сорок лет. Почему смеешься, когда один клоун лупит другого пирогом? Потому что вспоминаешь вкус крема в детстве, вкус жизни. Почему любишь женщину, жену свою? Ее нос дышит воздухом мира, который я знаю, и я люблю ее нос. Ее уши слышат музыку, которую я напеваю полночи напролет, конечно, я люблю ее уши. Ее глаза радуются приходу весны в родном краю, как же не любить мне эти глаза? Ее плоть знает жару, холод, горе, и я знаю огонь, снег и боль. Мы с ней — один опыт жизни, мы срослись миллионами ощущений. Отруби одно, убавишь чувство жизни, два — уполовинишь саму жизнь. Мы любим то, что знаем, мы любим нас самих. Любовь — вот общее начало, вот причина, объединяющая рот, глаза, уши, сердца, души и плоть… Разве скажешь им все это?» — Смотрите, — все-таки попробовал он, — вот два человека едут в одном вагоне: солдат и фермер. Один все время толкует о войне, другой — о хлебе, и каждый вгоняет соседа в сон. Но если один вдруг вспомнит о марафонском беге, а другой в своей жизни пробежал хотя бы милю, они прекрасно проболтают всю ночь и расстанутся друзьями. У всех мужчин есть одна общая тема — это женщины, об этом они могут толковать от восхода до заката, и дальше… О черт! Чарльз Хэллуэй замолчал и, кажется, покраснел. Цель вырисовывалась впереди, но вот как до нее добраться? Он в сомнении пожевал губами. «Не останавливайся, папа, — думал Вилли. — Пока ты говоришь, здесь замечательно. Ты нас спасаешь, только продолжай…» Мужчина почувствовал взгляд мальчика и понял его. Повернувшись, он встретил такой же взгляд Джима, встал и медленно начал обходить стол. Он касался то одной картинки, то другой, трогал Звезду Соломона, полумесяц, древний символ солнца… — Я не помню, говорил я, что значит быть хорошим? Бог мой, я не знаю. Если при тебе на улице стреляют в чужака, ты едва ли кинешься на помощь. Но если за час до этого успел поговорить с ним минут десять, если узнал хоть чуть-чуть о нем и о его семье, то, скорее всего, ты попытаешься помешать убийце. Потому что знаешь наверняка — это хорошо. А узнать надо стараться. Если не хочешь знать, отказываешься знать — это плохо. Без знания нет действия, без знания от твоих действий толку не будет. Думаете, я свихнулся? Вы ведь уверены, что всего и дел-то — пойти и перестрелять их всех к чертовой бабушке. Ты ведь уже пробовал стрелять, Вилли. Так не пойдет. Мы должны постараться узнать о них как можно больше, а главное — разузнать об их хозяине. Мы не сможем быть хорошими и действовать правильно, пока не будем знать, что в этой истории правильно. Поэтому мы тут теряем время. Сегодня воскресенье. Представление закончится не поздно, и народ разойдется по домам. А после этого… после этого нам надо ждать осенних людей. У нас в распоряжении часа два, не больше. Джим стоял у окна, словно видел через весь город и черные шатры, и калиоп, играющий сам по себе, только от того, что мир, вращаясь, трется об ночь. — Разве Карнавал — это плохо? — спросил он. — Ты еще спрашиваешь! — рассердился Вилли. — Стоп, стоп! — остановил его отец. — Вопрос хорош. Часть этого представления просто замечательная. Но есть старая хорошая пословица: за все рано или поздно приходится платить. А здесь ты отдаешь им кое-что задаром, а взамен — пустые обещания. — Откуда они взялись? — угрюмо спросил Джим. — Кто они? Вилли с отцом тоже подошли к окну. Чарльз Хэллуэй заговорил, словно обращаясь к темным шатрам на дальнем лугу. — Некогда, ну, скажем, до Колумба, по Европе, позвякивая колокольчиками на лодыжках, с лютней за спиной бродил человек. А может, это было еще на миллион лет раньше, просто тогда он был в обезьяньей шкуре и выглядел как самая настоящая обезьяна. Желанней всего на свете были для него несчастья и боль окружающих. Он собирал их и целый день пережевывал, как мятную жвачку. Это давало ему силы, доставляло удовольствие. Наверное, после него его сын усовершенствовал капканы отца, ловушки для человеков, костоломки, средства для головной боли, способы мучения плоти и ограбления души. На дальних болотах из всяческих отбросов он вывел мошку, от которой не спрячешься, москитов, которые достают тебя летними ночами. Вот так, по человечку оттуда, отсюда, и собралась стая людей-псов, для которых нет ничего слаще твоей тревоги, которые с радостью помогут твоему горю. Они караулят твои ночные страхи, вожделенно подслушивают твои угрызения совести и нечистые сны. Ночные кошмары — их хлеб насущный. Они намазывают его болью и уплетают за обе щеки. Они были всегда. С бичами из носорожьей кожи они надзирали за строительством пирамид, поливая их для крепости потом, кровью и жизнями других людей. Они проносились по Европе на белых оскаленных конях Моровой Язвы. Они, удовольствия ради, нашептывали Цезарю мысль о том, что и он смертен, а потом, на мартовской распродаже, пускали кинжалы за полцены. То они шуты при дворе императора, то — инквизиторы в застенке, то — цыгане на большой дороге жизни. Чем больше людей становилось на земле, тем быстрее росло их поголовье. А заодно совершенствовались способы причинения боли ближнему своему. Вот загудел первый паровоз, а они уже тут как тут, цепляют к нему вагон, больше всего похожий на средневековую гробницу или колесницу, в которую впрягали людей… — И что, все эти годы они — одни и те же? — напряженным голосом спросил Джим. — Вы думаете, мистер Кугер и мистер Дарк родились… лет двести назад? — По-моему, это ты говорил, что, прокатившись на карусели, нетрудно сбросить год-другой, верно? — Так это что же, они могут жить вечно? — холодея от ужаса, спросил Вилли. — И вечно вредить людям? — Джим никак не мог отказаться от какой-то своей мысли. — Но почему все — вред и зло? — Отвечу, — спокойно отозвался Хэллуэй-старший. — Чтобы двигаться Карнавалу нужно какое-то топливо, так? Женщины, к примеру, добывают энергию из болтовни, а болтовня их — сплошной обмен головными болями, легкими укусами, артритными суставами, всякими совершенными глупостями, их последствиями и результатами Многие мужчины не лучше — если их челюсти не загрузить жевательной резинкой из политики и женщин, с ними, чего доброго, кондрашка случится. А сколько удовольствия доставляют им похороны? Прибавить сюда хихиканье над некрологами за завтраком, сложить все кошачьи потасовки, в которых одни норовят содрать шкуру с других, вывернуть ее наизнанку, да еще доказывать после, что так оно и было. Еще не забыть приплюсовать работу шарлатанов-врачей, кромсающих людей вкривь и вкось, а после сшивающих грязной ниткой, умножить на убойную мощь динамитной фабрики, и тогда, пожалуй, получим черную силу одного только такого Карнавала. Они гребут лопатой в свои топки все наши низости и подлости. Все боли, горести и скорби человеческие летят туда же. Мы и то не отказываемся подсолить наши жизни чужими грехами, Карнавал — тем более, только в миллион раз сильнее. Все страхи и боли мира — вот что вращает карусели. Сырой ужас, агония вины, вопли от настоящих или воображаемых ран — все перегорает в его топках и с пыхтеньем влечет дальше. Чарльз Хэллуэй перевел дух. — Как я узнал об этом? Да никак! Просто чувствую. Я слышал их музыку, слышал ваш рассказ. Наверное, я всегда знал об их существовании и только ждал ночного поезда на заброшенной ветке, чтобы посмотреть и кивнуть. Мои кости знают о нем правду. Они говорят мне. Я говорю вам. — А могут они, — начал Джим, — это, души покупать? — Зачем же платить за то, что можно получить даром? — усмехнулся м-р Хэллуэй. — Многие даже рады возможности отдать все за ничего. Мы ведь такой фарс устроили с нашими бессмертными душами! Правда, похоже, ты попал в точку. За всем этим делом чувствуется когтистая лапа дьявола. Он хоть не ест их, но и жить без них не может. Вот что всегда интересовало меня в старых мифах. Я все думал, ну зачем Мефистофелю душа Фауста? Что он с нею делать-то будет? Сейчас я вам изложу мою собственную теорию на этот счет. Лучший подарок для этих тварей — чадный огонь, горящий в душе человека, мучимого совестью за старые грехи. От мертвой души никакого проку нет. А вот живая, неистовая, сбрызнутая собственным проклятьем — вот это для них лакомый кусок. Откуда мне это известно? А я наблюдаю. Карнавал — тот же человек, но намного яснее. Вот живут мужчина и женщина. Нет бы им разойтись в разные стороны или поубивать друг друга, а они наоборот — всю жизнь едят один другого поедом, таскают за волосы, царапаются. Почему? Да потому, что мучения и ненависть одного — наркотик для другого. Так и Карнавал чует уязвленную самость за много миль и мчится вприпрыжку погреть руки на этих углях. Он мигом распознает подростков, неспособных стать мужчинами, ноющих, как огромный больной зуб мудрости. Он чувствует, как вдруг начинает мельчать мужчина средних лет (вроде меня). Его августовский полдень давно прошел, а он все тараторит без пользы. Мы разжигаем в своих помыслах страсть, зависть, похоть, окисляем их в наших душах, и все это срывается с наших глаз, с наших губ, с наших рук, как с антенн, работающих, уж не знаю, на длинных или на коротких волнах. Но хозяева балаганных уродов знают, они давно научились принимать эти сигналы и не преминут урвать здесь свое. Карнавал не спешит, он знает, что на любом перекрестке найдет желающих подкормить его пинтой похотливой страсти или квартой лютой ненависти. Вот чем жив Карнавал: ядом грехов, творимых нами по отношению друг к другу, ферментами наших ужасных помыслов! — Чарльз Хэллуэй фыркнул. — Господи! — воскликнул он. — Сколько же я наговорил за последние десять минут! — Вы много говорили, — подтвердил Джим. — На чьем языке, хотел бы я знать? — воскликнул м-р Хэллуэй. Ему вдруг показалось, что толку от его речей столько же, сколько и обычно, когда он долгими ночами проповедовал свои идеи пустым залам, и только короткое эхо отвечало ему. Он написал множество книг на воздушных страницах светлых комнат, в просторных зданиях разных библиотек — где они? Он уже сомневался, не устроил ли он фейерверк из цветистых звучных фраз, годящихся лишь на то, чтобы поразить двух подростков без всякой для них пользы. Пустое упражнение в риторике. Интересно, сколько из сказанного дошло до них? Одна фраза из трех? Две из восьми? Видимо, последние слова он произнес вслух, потому что Вилли неожиданно ответил. — Три из тысячи. Чарльз Хэллуэй не очень весело рассмеялся и вздохнул. Джиму важно было выяснить что-то свое. — Этот Карнавал… это что? Смерть? Старик снова раскурил трубку, выпустил дым и внимательно изучил его. — Нет, это не сама Смерть, но использовать ее как пытку он может. Смерти-то ведь нет, никогда не было и никогда не будет. Просто мы так часто изображали ее, столько лет пытались ее постичь, что в конце концов убедили себя в ее несомненной реальности, да еще наделили чертами живого и жадного существа. А ведь она — не больше чем остановившиеся часы, конец пути, темнота. Ничто. Но Карнавал прекрасно знает, что именно это. Ничто пугает нас куда больше, чем Нечто. С Нечто еще можно бороться, а вот как бороться с Ничто? Куда бить? Есть ли у Ничто хоть что-нибудь: тело, душа, мозг? Нет, конечно. Так что Карнавал пугает нас погремушкой и собирает, когда мы в ужасе летим вверх тормашками. Он показывает нам Нечто, которое, по нашему мнению, ведет к Ничто. Например, этот Лабиринт там, на лугу. Обычное грубоватое Нечто, вполне достаточное, чтобы вышибить вашу душу из седла. Простой хулиганский удар ниже пояса: показать, как твои девяносто лет тают в зазеркальной глади, и вот ты уже готов, заморожен и недвижим, а калиоп наигрывает славную мелодию, больше всего похожую на стог сена, из которого пытаются давить вино, или на летнюю-ночь-на-берегу-озера, но только под барабаны и литавры. Экая непритязательность! Меня просто восхищает прямота их подхода. Всего и дел-то: разобрать старика на части зеркалами, превратить осколки в головоломку, а единственным ключом к ней владеет Карнавал. А ключ этот — просто-напросто вальс из «Прекрасного Огайо» или «Веселой вдовы», сыгранный наоборот, да карусель. Одного только не говорят они людям, катающимся под их музыку… — Чего? — не утерпел Джим. — А того, что если ты в одном обличье стал несчастным грешником, то и в любом другом им останешься. Изменить рост и пропорции — не значит изменить человека. Допустим, Джим, завтра ты станешь двадцатилетним, но думать-то будешь, как мальчишка, и этого не подделаешь! Они могут превратить меня в десятилетнего постреленка, да только мой пятидесятилетний разум все равно заставит меня вести себя по-взрослому, поступать так, как не поступил бы ни один мальчишка. Да и соединить разорванное время им не по силам. — Это как? — спросил Джим. — Допустим, я стал молодым. Но ведь все мои друзья и знакомые остались прежними, не так ли? Мне никогда уже не быть с ними вместе. Их интересы и заботы меня уже не взволнуют, ведь у них впереди — болезни и смерть, а у меня — еще одна жизнь. Куда деваться человеку на вид этак лет двадцати, а на самом деле прожившему мафусаилов век? Такой шок — не пустяк. Карнавал об этом помалкивает. И что же в итоге? Скорее всего, безумие. С одной стороны, новое тело, новое окружение, с другой — оставленная жена, друзья, которые будут умирать у тебя на глазах, как и все прочие нормальные люди. Господи, одного этого довольно, чтобы заполучить удар! Но зато сколько страха, сколько мучений перепадет Карнавалу на завтрак. И тогда вы приходите и проситесь обратно. Карнавал слушает и кивает. Конечно, обещают они, если будете себя прилично вести, то в ближайшее время получите обратно ваши три десятка или сколько вам там причитается. На одном только этом обещании карнавальный поезд способен обогнуть земной шар, а труппа-то растет, в нее вливаются все новые жаждущие вернуть свое достояние и за это ожидание прислуживающие Карнавалу, производящие уголь для его топки. Вилли пробормотал что-то. — Что ты говоришь, сынок? — Мисс Фолей. — Голос Вилли дрогнул. — Бедная! Они ведь теперь заполучили ее, прямо как ты сказал. Она добилась своего, но это ее так напугало, она так плакала, пап, прямо обрыдалась вся… А теперь, спорить могу, они пообещали вернуть ей ее пятьдесят лет, но что они сделают с ней за это? Что они делают с ней вот прямо сейчас? — Да поможет ей Бог! — Отец Вилли опустил тяжелую ладонь на страницы старой книги. — Наверное, она теперь с уродами. Кто они, как вы думаете? Да просто грешники. Они так долго странствуют с Карнавалом в надежде на освобождение, что стали похожи на свои грехи. Я видел в балагане Самого Тучного Человека. Ну и кто он? Вернее, кем был раньше? Просто обжора-сладострастник. Карнавалу не откажешь в собственном черном юморе, теперь этот несчастный — узник своей собственной, трещащей по швам плоти. А вот — Скелет. Не обрекал ли он своих близких не только на физическое, но и на духовное истощение? Или ваш приятель Карлик. Вроде бы его вины не видно. Всегда в пути, никогда не ввязываясь в потасовку, опережая грозу и продавая громоотводы… но грозу-то он оставлял встречать другим. И вот бесплатные аттракционы Карнавала скомкали его до размеров большого тряпичного мяча, сшитого из всякой дребедени, запутавшегося в себе самом. А Пыльная Ведьма? Может, она из тех, что всегда живут завтрашним днем, не обращая внимания на сегодняшний? Это и мне знакомо. И вот она все накручивает свое наказание, видя на раскинутых картах одни только дурные восходы да горестные закаты. Впрочем, тебе виднее, Вилли. Ты ведь с ней накоротке знаком. Ну, кто там еще? Крушитель? Мальчик-овца? Пожиратель Огня? Сиамские близнецы? Великий Боже! Кем они были? Может быть, двойняшками, погрязшими во взаимном нарциссизме? Мы никогда не узнаем, а они никогда не расскажут. Мы можем только гадать и, конечно, будем ошибаться. Пустое занятие. В сторону его! Давайте-ка решать, куда нам двигаться отсюда. Чарльз Хэллуэй расстелил на столе карту города и обвел карандашом место расположения Карнавала. — Подкрадываться не будем: во-первых, не сумеем, а во-вторых, не наши это методы. А с чем в атаку пойдем? — С серебряными пулями! — выпалил Вилли. — Черт возьми! Они же не вампиры! — фыркнул Джим. — А может быть, святой воды в церкви взять? — Чушь! — отверг и это предложение Джим. — Это только в кино бывает. Или нет, мистер Хэллуэй? — Это было бы слишком просто, мальчики. — Ладно. — Глаза у Вилли яростно сверкнули. — Тогда возьмем пару галлонов керосина. — Ты что? — испуганно воскликнул Джим. — Это не по закону! — Это ты-то про закон вспомнил. — Ну и что? Я! Оба разом замолчали. Шорох. Легкий сквозняк пронесся по комнате. — Дверь! — прошептал Джим. — Кто-то ее открыл! Дальний щелчок. Снова легкое дуновение шевельнуло волосы и стихло. — А теперь — закрыли! Тишина. Только огромное здание библиотеки с темными лабиринтами переходов и молчаливыми книгами. — В доме кто-то есть! Ребята привстали. Внутри у них что-то попискивало, совершенно непонятно что. Чарльз Хэллуэй помедлил, прислушиваясь, и негромко приказал: — Спрячьтесь. — Мы тебя не бросим! — Я сказал: спрячьтесь! Мальчишки канули в темноту. Чарльз Хэллуэй глубоко вздохнул раз, другой, заставил себя сесть, пододвинул поближе старые подшивки газет. Ему оставалось только ждать, ждать и снова ждать. 44 Рука Чарльза Хэллуэя лежала где-то поблизости и таяла на огне нестерпимой боли. Он открыл глаза, и тут по комнате пронесся порыв ветра. Кто-то опять открыл входную дверь. Вскоре послышался женский голос. Что-то напевая, он приближался. — Старик, старик, старик?.. На месте левой руки лежал распухший окровавленный кусок плоти. Пульсирующая боль не давала сосредоточиться, высасывала силы, подавляла волю. Он попытался было сесть, но боль снова опрокинула его. — Старик?.. «Да какой я тебе старик! — с яростным ожесточением подумал он. — Пятьдесят четыре — это еще не старость!» Она вошла и остановилась у двери. Пальцы-мотыльки порхают, плетут незримые нити, читают по Брейлю заголовки на корешках, а ноздри настороженно исследуют воздух. Чарльз Хэллуэй, извиваясь как червяк, полз к ближайшему стеллажу. Он должен, обязан забраться туда, где книги смогут защитить его. Их можно сталкивать сверху на голову любому непрошеному визитеру. — Старик, я слышу, как ты хрипишь… Он сам притягивал ее, шипя от боли при каждом движении. — Старик, я чую твою рану… Если бы он только мог выбросить в окно эту злосчастную руку вместе с болью, и пусть себе лежит там, созывая к себе всех ведьм на свете. Он представил себе, как Ведьма тянет из окна руки к огненному биению, лежащему на асфальте. Но нет, рука здесь, она излучает боль, направляя эту странную оборванную Цыганку. — Да будь ты проклята! — закричал он. — На, получай! Вот он я! Ведьма обрадованно заторопилась вперед, черные тряпки взвихрились вокруг нее, словно на огородном пугале. Но Чарльз Хэллуэй даже не смотрел на свою новую обидчицу. В нем боролись отчаяние и стремление во что бы то ни стало найти выход. Борьба эта занимала все его существо полностью, только глаза, пока не участвовавшие во внутренней схватке, могли смотреть из-под полуопущенных век. Рядом послышался шелестящий, какой-то пыльный шепот: — Очень просто… остановить сердце… «Почему бы и нет?» — смутно подумал он. — Медленнее, — пробормотала она. «Да», — машинально откликнулся он. — Медленно, очень медленно… Сердце его, до этого мчавшееся галопом, теперь перестраивало ритм, и это было неудобно как-то, но вскоре на смену неприятным ощущениям пришли странная легкость и спокойствие. — Еще медленнее, — предлагала она. «Я ведь устал, ты слышишь, сердце?» — подумалось ему. Да, сердце слышало. Оно постепенно разжималось, как разжимается стиснутый кулак. Сначала расслабляется один палец… — Хорошо остановить все, хорошо забыть обо всем, — шептала она. «А что, разве плохо?» — думал он. — Еще медленнее, совсем медленно, — приказывала она. Сердце стало давать перебои. А потом вдруг, вопреки собственному стремлению к покою, к избавлению от боли, он открыл глаза. Просто чтобы еще раз посмотреть вокруг напоследок… Он увидел Ведьму. Он увидел пальцы, усердно работающие в воздухе, а еще он непостижимым образом увидел свое лицо, свое тело, сердце, слабеющее на глазах, а в нем — свою душу. С каким-то отрешенным любопытством он изучал странное создание, стоявшее рядом. Считал стежки, которыми были перехвачены ее веки, подсчитывал количество глубоких морщин-трещин на шее — такая же шея у ящерицы Хэла, попадающейся в Аризоне; на огромных ушах — как у небольшого слона; на иссохшем глинистом лбу. Ему, пожалуй, еще не приходилось вот так изучать другого человека. «А ведь это похоже на головоломку, — пришла отстраненная мысль. — Собери ее и узнаешь самый главный секрет жизни». Решение было тут, рядом, оно крылось в самом объекте его внимания, и все могло проясниться в один миг, вот сейчас, нет, чуть погодя, еще чуть погодя. «Погляди-ка на эти скорпионьи пальцы, — приглашал он сам себя, — послушай, как она причитает, как перебирает воздух. Воздух! Вот именно! Она обманывает воздух, надувает его! Да ведь это же сплошное надувательство! Просто щекотно — и все!» — Медленнее, — прошептала она, словно собираясь заснуть. «Медленнее» — надо же! А его послушное, доверчивое сердце принимает все за чистую монету. Принимает всерьез этот щекотливый обман! Чарльз Хэллуэй слабо хихикнул. И тут же удивился: «Чего это я хихикаю, да еще в такой момент?» Ведьма дернулась, словно тоненькие провода, которые она разбирала в воздухе перед собой, закоротило, и ее слегка тряхнуло током. Чарльз Хэллуэй не заметил этого, она ведь то и дело отшатывается и наклоняется поближе. Вот опять подалась вперед… Действительно, Ведьма, перехватив инициативу, снова просунулась к нему и принялась еще быстрее сучить пальцами в нескольких дюймах от его груди. Это выглядело так, словно она пытается зачаровать маятник старинных часов. — Медленнее! — кричала она. Из глубины его существа поднялась и расцвела на губах какая-то дурацкая улыбка. — Совсем медленно! В поведении Ведьмы появилось что-то новое, какая-то лихорадочная поспешность, какое-то беспокойство, прорывающееся гневными нотками в голосе. Вот умора! Так даже смешнее. Чарльз Хэллуэй не обратил внимания, когда и как в нем, без каких-либо усилий, без желания оказать сопротивление, возникла ровная, спокойная уверенность: все это не имеет никакого значения. Жизнь сейчас, в конце, казалась ему не более чем шуткой. Здесь, в дальней комнате окружной библиотеки, куда его жизнь как раз влезла целиком, без остатка, он впервые заметил, какой бессмысленно растянутой она у него была, как она базальтовой глыбой нависала над ним все эти годы, а в итоге — вот, вся здесь, куда только девалось ее недавнее величие. Смех, да и только! За несколько минут до смерти Чарльз Хэллуэй спокойно размышлял о сотнях личин своего тщеславия, раскладывал по полочкам десятки разновидностей своего самомнения. Вся комната представлялась ему заставленной и завешенной игрушками всей его жизни. Но самой смешной была среди них Пыльная Ведьма, обыкновенная жалкая старуха в лохмотьях, увлеченно щекотавшая воздух. О, она его просто щекочет! Чарльз Хэллуэй открыл рот и издал совершенно неожиданный, в том числе и для себя самого, смешок. Ведьма отпрянула и замерла. Но Хэллуэй не видел ее. Он был слишком занят. Он выпускал из себя смех. Вот он открыл каналы пальцев, и в кончиках их заплясали веселые иголочки, вот задрожало горло, пропуская смеховую энергию к глазам — они прищурились, и дальше — дальше не удержать! Свистящая шрапнель первого взрыва хохота разлетелась во все стороны. — Вы! — выкрикнул он, неизвестно к кому обращаясь. — Смешно-то как! Эй, вы! — Нет, вовсе не смешно, — запротестовала Ведьма. — Кончай щекотку! — едва выговорил он. — Нет! — Ведьма затряслась от злости. — Спи! Стихни! Совсем замолчи! — Ну перестань! — орал он, вовсе не слушая ее. — Щекотно же! Прекрати! Ой, не могу, ха, ха! Ой, остановись! — Вот! Вот именно! — взвизгнула Ведьма. — Сердце, остановись! Но, похоже, ее собственное сердце находилось сейчас в большей опасности, чем сердце Хэллуэя, корчившегося явно от смеха. Ведьма замерла и с беспокойством обнюхала свои ставшие вдруг непослушными пальцы. — О Боже мой! — уже рычал от смеха Хэллуэй. Огромные слезы выступили у него из-под век. — Ха! Ха! Ребра отпустило! Продолжай, сердце мое, продолжай! — Сердце, стой! — шипела Ведьма. — Господи! — Он широко открыл глаза, перевел дух и отворил внутри себя новые источники воды и мыла, смывая весь налипший внутри мусор, моя все дочиста, окатывая, отскребывая и снова окатывая. — Кукла! — вдруг дошло до него. — Смотри! У тебя ключик сзади торчит! Кто же тебя заводил-то? — И он зашелся в очередном приступе хохота. Этот неожиданный хохот словно огнем опалил женщину, обжег руки, заставив отдернуть их и спрятать под лохмотьями, она невольно подалась назад, сделала попытку устоять, но не смогла. Смех хлестал ее по лицу, дюйм за дюймом выталкивая из комнаты, и она начала отступать шаг за шагом, натыкаясь на стеллажи, пытаясь ухватиться за книги на полках, но они выскальзывали у нее под руками, срывались со своих мест и рушились на нее водопадом. Мрачные истории били ее по лбу, прекрасные теории, не выдержавшие проверки временем, сыпались ей на голову. Вся в синяках и ссадинах, подгоняемая словно ударами бича его смехом, заполнившим отделанные мрамором своды, звеневшим в переходах, она не выдержала, завертелась волчком, полоснула ногтями воздух и бросилась бежать, совершенно забыв о двух-трех ступеньках перед выходом. С них она и скатилась кубарем. Оглушенная падением, Ведьма не сразу справилась со входной дверью, а та еще напоследок хорошенько поддала ей под зад, заставив пересчитать своими костями еще и ступени парадного входа. Ее испуганные причитания и дробный грохот падения чуть не прикончили Чарльза Хэллуэя. Новый приступ хохота грозил разорвать ему диафрагму. — Боже мой, Господи, прекрати, пожалуйста! — уже заикаясь от смеха, взмолился он. И все кончилось. Некоторое время он еще конвульсивно хихикал, слабо посмеивался, а потом долго и удовлетворенно только дышал, давая отдых измученным легким, тряся счастливо-усталой головой, прислушиваясь, как уходит боль из-под ребер и, как ни странно, из покалеченной руки. Он бессильно припал к стеллажам, прижался лбом к какой-то хорошо знакомой книге, и слезы, освобожденные пережитым весельем, потекли по его щекам. Только тут до него дошло, что он один. Ведьма ушла! «Но почему? — удивился он. — Что я такого сделал?» С последним горловым смешком он встал. Что же случилось? О Боже, надо разобраться. Только сначала дойти до аптеки и аспирином хоть ненадолго унять все-таки сильно болевшую руку, а потом уже подумать. «За последние пять минут, — сказал он себе, — ты что-то выиграл, разве нет? Ну! Чем вызвана твоя победа? Думай! Это обязательно надо понять!» Улыбаясь нелепой левой руке, удобно пристроившейся раненым зверьком на сгибе локтя правой, он заторопился по темным коридорам, открыл дверь и вышел в город. 54 Только отголосок тепла хранило тело, только легкий оттенок цвета оживлял кожу щек. Вилли взял Джима за руку — пульса не было, приложил ухо к груди — тихо, совсем тихо. — Он умер! Чарльз Хэллуэй подошел, опустился на колени и тоже потрогал неподвижную грудь Джима. — Кажется, нет, — неуверенно произнес он. — Не совсем… — Совсем! — Слезы хлынули из глаз Вилли. Отец не дал начаться истерике и как следует встряхнул сына. — Прекрати! — крикнул он. — Хочешь его спасти? — Поздно, папа. Ой, папа! — Заткнись и слушай! Долго сдерживаемые рыдания прорвались наружу. Отец коротко размахнулся и ударил сына по щеке, раз и еще раз. После третьего раза слезы удалось на время остановить. — Пойми, Вилли, — отец свирепо ткнул в него пальцем, — всем этим проклятым даркам твои слезы — бальзам на душу. Господи Иисусе, чем больше ты ревешь, тем больше соли слизнут они с твоего подбородка. Ну, рыдай, а они будут сосать твои охи и ахи, как коты валерьянку. Вставай! Встань, кому говорю! Прыгай! Скачи, вопи, ори, пой, Вилли, а главное — смейся! Ты должен хохотать, должен — и все! — Я не могу! — Кому нужно твое «не могу»? Ты должен. Больше у нас нет ничего. Я знаю, так уже было в библиотеке. Ведьма удрала. Боже мой, ты бы видел, как она улепетывала! Я убил ее улыбкой, понимаешь, Вилли, одной-единственной улыбкой. Людям осени не выстоять против нее. В улыбке — солнце, оно ненавистно им. Не воспринимай их всерьез, Вилли! — Но… — Никаких «но», черт возьми! Ты видел зеркала. Вспомни, они показали меня дряхлой развалиной, показали, как я обращаюсь в труху. Это же простой шантаж. То же самое они сделали с мисс Фолей, и у них получилось. Она ушла с ними в Никуда, ушла с этими дураками, восхотевшими всего! Всего! Бедные проклятые дураки! Это же надо придумать — порезаться об Ничто. Ну, чисто дурной пес, бросивший кость ради отражения кости в пруду. Вилли, ты же видел: бам! бам! Ни одного зеркала не осталось. Они рассыпались, как льдины на солнце. У меня ничего не было: ни ножа, ни ружья, даже рогатки не нашлось, только язык, только зубы, только легкие, и я разнес эти паршивые зеркала одним презрением! Бросил на землю десять миллионов испуганных дураков, дал возможность настоящему человеку встать на ноги. Теперь поднимайся ты, Вилли! — Но Джим… — начал Вилли. — Он и здесь и там. С Джимом всегда так, ты же знаешь. Он не мог пропустить ни одного искушения и вот теперь зашел слишком далеко, может, совсем ушел. Но ты же помнишь, он боролся, он же руку тянул, хотел спрыгнуть. Ну так мы закончим за него. Вперед! Вилли шевельнулся. Дернул плечом. — Беги! Вилли шмыгнул носом. Отец шлепнул его по щеке, и слезы разлетелись мелкими звездочками. — Прыгай! Скачи! Ори! Отец подтолкнул Вилли, сделал пируэт, лихорадочно пошарил в карманах и достал что-то блестящее. Губная гармошка! Дунул. Вилли остановился, опустил руки и уставился на Джима. И тут же схлопотал от отца по уху. — Хватит пялиться! Двигай! Вилли сделал шажок. Отец выдул из гармошки смешной аккорд, дернул Вилли за локоть, подбросил его руки. — Пой! — Что петь? — Боже мой, мальчик, пой хоть что-нибудь! Гармошка фальшиво изобразила «Вниз по реке». — Папа! — Вилли едва двигался и мотал головой от свинцовой усталости во всем теле. — Папа! Глупо же! — Точно! Куда уж глупей! Нам только этого и надо, дурачина-простофиля! И гармошка дурацкая. И мотивчик тоже, я тебе скажу. — Отец выкрикивал и подскакивал, как танцующий журавль. Нет, этого пока мало. Но, кажется, он уже переломил настрой. — Давай, Вилли! Чем громче, тем смешнее. Ишь чего захотели — слезы лакать! Не вздумай дать им ухватиться за твой плач, они из него себе улыбок нашьют. Будь я проклят, если смерти удастся пощеголять в моей печали! Ну же, Вилли, оставь их голодными. Отпусти на волю свои руки-ноги. Дуй! Он схватил Вилли за хохол на макушке и дернул. — Ничего… смешного… — Наоборот. Все смешно. Ты только на себя погляди! А я? Чарльз Хэллуэй корчил жуткие рожи, таращил глаза, тянул себя за уши, скакал, как влюбленный шимпанзе, из вальса срывался в чечетку, выл на луну и тормошил, тормошил Вилли. — А смешнее смерти вообще ничего нет, разрази ее гром! Видали мы ее в белых тапочках. А ну, давай «Вниз по реке». Как там? «Трам-пам, далеко!» Ну, Вилли, и голосок у тебя! Прямо отощавшее девчоночье сопрано. Жаворонок накрылся медным тазом и чирикает. Давай скачи! Вилли хихикнул, прошелся петушком, присел пару раз. К щекам прилила кровь. В горле что-то дергалось, как будто лимонов наелся. Он уже ощущал, как грудь распирает предчувствие смеха. Отец извлек из гармошки какое-то подобие мотива. — «Там, где все старики…» — затянул Вилли. — «Остаются навсегда…» — подхватил отец. Шарк, стук, прыг, скок. Ну и где Джим? Да не до него сейчас. Забыли. Отец пощекотал Вилли под ребрами. — «Там девицы молодые…» — «Будут петь ду-да-да!» — грянул Вилли. — «Ду-да-да», — поймал он мотив. В горле щекотало. В груди надувался шар. — «А проселочек у речки…» — «Миль пяти в длину всего!» Мужчина с мальчиком изобразили менуэт. Это случилось на следующем танцевальном коленце. Шар внутри у Вилли стремительно разрастался. Вот он уже выпирает из горла, вот раздвинул губы в улыбке. — Ты чего это? — Отец лязгнул зубами. Вилли фыркнул. — Кажись, не в той тональности спел, — сконфуженно произнес отец. Шар в груди Вилли взорвался. Он захохотал. — Папа! — он подпрыгнул. Схватил отца за руку и забегал по кругу, крякая и кудахча. Ладони били по коленям, пыль летела столбом. — «О Сюзанна!» — «Ты не плачь обо мне!» — «Я пришел из Алабамы…» — «И банджо мое…» — «При мне!» — хором выкрикнули они. Гармошка хрюкнула и выдала истошный фальшивый визг. Чарльз Хэллуэй, не обращая на это внимания, требовал от нее какую-то плясовую собственного изобретения, изгибался, подпрыгивал и никак не попадал ладонью по своей пятке. Они кружились, сталкивались, бодались и дышали все запаленнее: ха! ха! — О Боже мой, ха! Вилли, сил нет! Ха-ха! Они хохотали как безумные, и вдруг посреди хохота кто-то чихнул. Отец и сын повернулись. Вгляделись. Кто это там лежит в лунном свете? Джим, что ли? Найтшед? Это он чихает? И щеки порозовели? Да ладно! Отец сгреб и закружил Вилли, попискивая гармошкой. Они прошлись в дикой самбе раз, другой, перепрыгнули через Джима, попавшегося на дороге. — «Ктой-то там на кухне с Диной?» — горланили они. — «Я-то знаю, что за гусь!» Джим провел языком по губам. Никто этого даже не заметил. А если и заметил, то не подал виду. Джим открыл глаза. Первое, что он увидел, были два идиота, скакавшие в пыли. Джим помотал головой: не может быть. Он шел через годы, вернулся Бог весть откуда, а ему даже «Эй!» никто не сказал. Дергаются как припадочные. Обидные слезы защипали глаза, но еще прежде слез из горла проскользнул смешок, за ним — другой. Джим расхохотался. Нет, ну они точно ополоумели, этот Вилли со своим стариком. Скачут как гориллы, пыль столбом, и морды у обоих при этом загадочные. Они вились вокруг Джима, хлопали себя по коленкам и с оттопыренными ушами трясли над ним головами. И они смеялись. Все время смеялись. Волны их веселья омывали Джима с головы до ног, и казалось, смех не иссякнет, даже если рухнут небеса или разверзнется земля. Глядя на друга, Вилли скакал как сумасшедший и с восторгом думал: «Он не помнит! Не помнит, что был мертвый, а мы не скажем ему, никогда-никогда не скажем! Ду-да-да! Ду-да-да!» Ни Вилли, ни отец не крикнули: «Привет, Джим! Давай с нами!», нет, они просто протянули руки, словно он случайно, ну, например, споткнувшись, выпал из их круга, и дернули его обратно. И Джим взлетел. А когда опустился на землю среди них, то уже плясал с ними вместе. Теперь, крепко сжимая горячую руку Джима, Вилли точно знал: они дурачились не зря. Это их вопли, прыжки и нелепые рожи вливали в Джима живую кровь. Они приняли его, как повитуха принимает новорожденного, встряхнули, похлопали по спинке, и Джим задышал. Отец пригнулся, Вилли с ходу перемахнул через него и тут же пригнулся сам. Чехарда сразу пошла замечательно, в хорошем темпе, и вот уже Вилли и отец стоят пригнувшись друг за другом и ждут прыжка Джима. Джим прыгнул раз, другой… но одолел только половину спины Чарльза Хэллуэя, и они всей кучей, с совиным уханьем и ослиным гоготом, покатились в траву. Все трое чувствовали себя словно в Первый День Творения, когда Радость еще не покинула Сад Господень. Охая, они уселись на траве, похлопывая друг друга по плечам, разобрались с ногами — где чьи? — и обменялись счастливыми взглядами, немножко пьяные от пережитого веселья. А потом, насмотревшись на соседа, наулыбавшись, посмотрели на луг. Поверх слоновых могил рухнувших шатров лежали перекрещенные шесты. Ветер шевелил складки, как лепестки огромной черной розы. Мир вокруг спал, и только они, троица уличных котов, довольно жмурились на луну. — Что это было? — сиплым от недавнего смеха голосом выговорил наконец Джим. — Э-э, чего только не было! — воскликнул Чарльз Хэллуэй. Все трое снова рассмеялись, но вдруг Вилли схватил Джима за руку и заплакал. — Эй, — тихонько сказал Джим и снова повторил нежно: — Эй, ну… — Джим, ох, Джим, — уже не сдерживался Вилли, — Джим, мы с тобой всю жизнь друзьями будем… — Это уж точно, — тихо и серьезно подтвердил Джим. — Ладно, все в порядке, — сказал Чарльз Хэллуэй. — Теперь можно и поплакать. Из лесу выбрались, это главное. Дома еще насмеемся. Вилли отпустил Джима и теперь стоял, с гордостью глядя на отца. — Ой, папа, ты же такое сделал!.. — Не я один. Мы вместе сделали. — Без тебя бы ничего не вышло. Значит, я просто не знал тебя, но зато теперь-то уж точно знаю. — Ну да? — Ей-богу! Каждому из них казалось, что голову другого окружает влажное, мерцающее сияние. — Годится! — согласился отец и протянул руку. Вилли схватил ее и потряс. Получилось смешно, и недавние слезы как-то сами собой высохли. Теперь они смотрели на следы, уходящие по росе в холмы. — Папа, они вернутся? Как ты думаешь? — И да, и нет. — Отец убрал в карман губную гармошку. — Они не вернутся. Будут другие, похожие. Не обязательно Карнавал, одному Богу известно, под какой личиной они явятся в следующий раз. Может, уже на восходе, может, ближе к полудню или в крайнем случае на закате, но они придут. — Нет! — невольно воскликнул Вилли. — Да, сынок. Теперь уж всю жизнь придется быть начеку. Все только начинается. Они неторопливо обогнули карусель. — А как же мы их узнаем? — допытывался Вилли. — На кого они будут похожи? — Может быть, они уже здесь, — тихо ответил отец. Оба друга быстро огляделись. Но поблизости была только карусель да они сами. Тогда Вилли поднес руки к лицу и внимательно осмотрел их, перевел взгляд на Джима и снова — на отца. Чарльз Хэллуэй кивнул. Только один раз. Потом взялся за медный шест и легко вскочил на карусель. Вилли встал рядом с ним. И Джим тоже. Джим потрепал гриву черного жеребца, Вилли погладил коня по шее. Огромный круг плавно накренился на волнах ночи. «Только три кружочка вперед, — подумал Вилли. — Ну, поехали!» «Четыре круга вперед, приятель, — подумал Джим. — Поживее!» «Всего десять кругов назад, — подумал Чарльз Хэллуэй. — Господи!» Каждый из них по глазам понял мысли другого. «Неужели так легко?» — подумал Вилли. «Всего-то разочек», — подумал Джим. «Только начни, — думал Чарльз Хэллуэй, — и уже не остановишься. Еще круг, и еще один. А после начнешь друзьям предлагать прокатиться, и другим тоже…» Все трое одновременно вздрогнули от одной и той же мысли: «…и вот ты уже катаешь Хозяина карусели… и уродов, владельца маленького кусочка вечности в темном бродячем цирке…» «Да, — сказали они глазами, — может быть, они уже здесь». Чарльз Хэллуэй покопался в инструментальном ящике и вытянул небольшую кувалду. Тщательно примерившись, он разбил основные шестерни, потом, вместе с ребятами, обошел карусель и поработал над распределительным щитом, пока он не разлетелся вдребезги. — Может, и ни к чему, — задумчиво проговорил он. — Уродов нет, а без них, без их энергии она и работать не будет, но все-таки… — И он еще раз трахнул кувалдой в центр механизма, после чего отшвырнул ее прочь. — Должно быть, за полночь уже. Часы на здании мэрии, часы на баптистской церкви, часы на католических церквах дружно пробили полночь. Ветер принес облачко семян Времени. — Кто последний до семафора, тот — старая тетка! Мальчишки рванулись, как пули из пистолета. Лишь мгновение помедлил старик. Смутная боль шевельнулась в груди. «Ну и что будет, если я побегу? — думал он. — Умру? Эка важность! А вот то, что перед смертью, — это важно по-настоящему. Мы славно поработали сегодня, такую работу даже смерть не испортит. Ребята вон как дунули… почему бы и мне… не последовать?» Так он и сделал. Господи! Как здорово вспарывать росное одеяло на потемневшей траве. Мальчишки неслись, как пони в упряжке. Может, когда-нибудь придет такое время, что кто-то добежит до цели первым, а кто-то — вторым, а то и вовсе не добежит. Когда-нибудь… только не сейчас. Эта первая минута нового дня не годилась для такого. На бегу не было времени разглядывать лица — кто старше, кто моложе. Это был уже другой, новый день октября, и в этом году он оказался куда лучше прочих, хотя час назад и мысли такой ни у кого не возникло бы. Луна в компании со звездами в великом кружении уходила к неизбежному рассвету. Потом она исчезнет, и от слез этой ночи не останется ни следа. Вилли бежал, смеялся и пел, Джим деловито проводил пресс-конференцию сам с собой, и так они мчались к городу по стерне, и город, где им еще сколько-то лет жить напротив друг друга, надвигался все быстрее. А сзади трусил пожилой мужчина со своими то добродушными, то печальными мыслями. Наверное, мальчишки невольно притормаживали, а может, наоборот, Чарльз Хэллуэй наддал. Ни они, ни он не могли бы сказать, как оно было на самом деле. Но главное не в этом. Главное, мужчина был у семафора одновременно с ребятами. Вилли хлопнул ладонью по столбу, и Джим хлопнул ладонью по столбу, но в тот же самый момент и по тому же самому столбу семафора хлопнула рука Чарльза Хэллуэя. Тройной победный клич зазвенел на ветру. Чуть позже, под бдительным присмотром луны, трое оставили позади луга и вошли в город. Рэй Брэдбери " Что-то страшное грядет" ( " Надвигается беда")
Гость Маруся Опубликовано: 14 марта 2012 Опубликовано: 14 марта 2012 Показалось интересным описание воздействия страха на организм мага Ирина Сыромятникова «Разрушители» " — Мне нужно знать метафизические аспекты воздействия стресса и угрозы смерти на одаренного мага. И, если это возможно, весь спектр возможных проявлений такого воздействия. Мэтр Олеф нахмурил лоб и прокашлялся. — Теория звучит так: страх, сильное волнение перераспределяют магические энергии между душой и телом, нарушая естественные пропорции. Это приводит к трем типам феноменов. Самый простой и известный из них — безумие — выглядит так, если бы жизненные силы полностью сосредоточились в теле. Этот тип нарушения именуется «магическим сокращением». Ребенген понимающе кивнул, мэтр Олеф заметил интерес собеседника и оживился. — Более редко наблюдается явление, когда жизненная сила полностью перетекает в дух. Это так называемое «магическое бегство». Душа, более подвижная, чем тело, вырывается за его пределы, унося с собой самою жизнь. — И как это выглядит на практике? — Описан случай, произошедший прямо в стенах Академии. Один студент так волновался перед экзаменом, что отправился на него, забыв свое тело дома. К счастью, распорядитель заметил неладное и успел принять меры прежде, чем труп остыл. Обычно несчастным везет гораздо меньше. Дух может просуществовать довольно долго прежде, чем не развеется, иногда тело успевают найти и похоронить до того, как призрак развоплотится. Этот феномен более опасен, так как граничит с проявлениями самотрворящегося заклятья: если призрак научится поглощать энергию извне, то полностью уподобится твари. — А тело может само выжить? — Нет. Даже если дух жертвы полностью осознает происшедшее, исправить что-то без постороннего вмешательства оказывается невозможно, — мэтр Олеф задумчиво почесал нос, Ребенген ждал продолжения. — Феномены параллельного существования тела и духа очень редки, а свидетельства о них ненадежны, — наконец сознался Олеф. — Они относятся к так называемому «магическому удвоению». В архивах Академии хранятся записи о лосальтийских шаманах, способных отправлять свою душу за пределы тела и возвращаться назад. В пределах Арконата подобный феномен ни разу не регистрировался, что понятно — его действие очень близко по принципу к запретным областям искусства, в Академии такому не учат и Орден подобных навыков не поощряет. — А что происходит с телом адепта в случае «удвоения»? — гнул свое Ребенген. Олеф снова почесал нос. — Согласно записям, оно дышит, функционирует и способно немного питаться. Но — никаких ощущений, никакой реакции на внешние раздражители. ... — Я как-то сталкивался с типом, страдающим раздвоением личности. Одна его половина не имела понятия о том, что делала другая. — Структура нестабильна! — встрепенулся Олеф. — Разделенные части будут стремиться обособиться, что приведет к полному разрушению личности."
Гость Амнерис Опубликовано: 20 марта 2012 Опубликовано: 20 марта 2012 (изменено) Веер и перчатки Алиса подобрала и, так как ей было очень жарко, принялась обмахиваться веером. - Ой-ой-ой,- вздохнула она,- ну что же это сегодня за день такой? Все кувырком! Ведь только вчера все было, как всегда! Ой, а что... а что, если... если вдруг это я сама сегодня стала не такая? Вот это да! Вдруг правда я ночью в кого-нибудь превратилась? Погодите, погодите... Утром, когда я встала, я была еще я иди не я? Ой, по-моему, мне как будто было не по себе... Но если я стала не я, то тогда самое интересное - кто же я теперь такая? Ой-ой-ой! Вот это называется головоломка! Льюис Кэрролл " Алиса в Стране Чудес" p.s. Очень магическая книга. Как в переводе Заходера, так и в нормальном переводе. А чего стоит музыкальная сказка Высоцкого " Вчера я была я, и все шло, как обычно! А сегодня утром я или не- я проснулась в своей кровати, кажется уже не совсем я. А теперь кто же я? Очень странное место." p.s. Вот вам и работа с Подсознание да и с Союзниками. Изменено 20 марта 2012 пользователем Амнерис
Администрация Алёна Опубликовано: 15 апреля 2012 Администрация Опубликовано: 15 апреля 2012 - Быть Путником может далеко не каждый. Для этого нужны цинизм, жестокость, упрямство, жажда власти… – Крысолов выразительно поглядел на угрюмо сгорбившегося Алька. – Значит, вы и сами такой? – поддел Жар. – Юноша, это всего лишь качества. И только от человека зависит, станут ли они недостатками. Вот ты, например, ловкач, и глаз у тебя цепкий. Пошел бы в тайную службу – цены б тебе не было. А ты вместо этого дома обираешь.
Администрация Алёна Опубликовано: 20 апреля 2012 Администрация Опубликовано: 20 апреля 2012 - То, что люди называют смертью, всего лишь излучина реки, очередной поворот бесконечной дороги. По-настоящему мы умираем от невысказанных слов, несбывшихся желаний, обманутых надежд. Не отданных долгов и не принятых даров. Равнодушия, предательства и одиночества, источенные памятью и совестью. - Большинство людей от этого не умирают. - Они и не живут. Ольга Громыко. "Дороги, вытканные ветром" http://volha.ru/story/roads.html
Рекомендованные сообщения